Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

хотим, чтобы ездили ученые, которые там известны. Юрий Михайлович рекомендовал меня, я явился в МИД и имел дело с Владимиром Викторовичем Шустовым, очень энергичным и благожелательные человеком; как я понимаю, он заведовал в это время международными научными связями[139]. Мне сразу же было предложено отправиться в Америку (в Вашингтон) в составе делегации по культурным связям. Делегация состояла из работников МИДа и заведующих иностранными отделами министерств, имеющих то или иное отношение к культуре (Министерство культуры, Министерство образования и т. п.); возглавлял ее Алексей Ильич Глухов, ответственный сотрудник МИДа (вскоре он станет послом в Люксембурге)[140]. Было сказано, что мне надо всего лишь посидеть полдня на заседании, а потом я свободен. Так оно и вышло; на заседании я услышал: “Ситуация в нашей стране изменилась, и вы видите, какие люди теперь в нашей делегации”.

Помню, как мы прилетели в Вашингтон[141]; в аэропорту нас встретил томный молодой человек со скучающим лицом, очень хорошо одетый, – атташе по культуре. Нас сразу же отвезли в посольство СССР – здание бывшего императорского посольства, неподалеку от Капитолия[142]. Все окна в посольстве были изнутри наглухо замурованы (снаружи этого не было видно). Вскоре нам доложили, что посол (Юрий Владимирович Дубинин, посол в США с 1986 по 1990 г.) готов нас принять. Нас повели вниз, в подвал-бункер, где вообще не было окон, там сидел посол как Будда, а перед ним стоял аппарат, из которого клубами шел густой пар; это был кислород. Элегантный вид посла дисгармонировал с помещением, в котором он находился. Я удивился, а наш руководитель сказал мне: “Да, я так вот несколько лет проработал в Париже; это очень тяжело”.

“Прежде всего хочу вам сообщить”, – сказал наш руководитель, – “что Марья Тимофеевна (жена посла) пребывает в добром здравии и шлет вам привет”. Посол кивнул. Полагаю, что он регулярно созванивался со своей супругой и был хорошо осведомлен о состоянии ее здоровья. Наш руководитель, несомненно, знал об этом. Это был посольский церемониал, восходивший к тем временам, когда еще не было телефонной связи. Далее был столь же бессодержательный разговор: посол спросил, как мы долетели, мы отвечали, что хорошо, и т. п. “Должен поставить вас в известность”, – неожиданно сказал зав. иностранным отделом Министерства культуры, – “что Галина Сергеевна Уланова заявила о своем желании участвовать в чествовании Михаила Барышникова”. Наступило молчание. “Принял к сведению”, – сказал посол. После аудиенции Алексей Ильич (руководитель делегации) накинулся на выступавшего: “Ну что вы высунулись?” – спросил он. – “Зачем вы это сказали? Вы что думаете, послу это интересно знать? Ему интересно об этом не знать!”. На этом аудиенция закончилась.

Мы приехали днем, и опытные люди в посольстве посоветовали нам не ложиться спать – так лучше было преодолеть jet-lag. Всех нас разбили на пары, и каждая пара была приглашена в гости служащими посольства. Меня с Алексеем Ильичем пригласил атташе по культуре, он обещал вечером заехать за нами в гостиницу. В условленное время он приехал; в машине оказалась его жена, которая держала на коленях кошку. Она не имела права самостоятельно покидать территорию посольства (квартала, где жили посольские работники) и пользовалась любой возможностью, чтобы с мужем прокатиться по городу. С кошкой она не расставалась. Мы въехали на территорию посольского городка, занимающего целый квартал. Стальные ворота, пограничник, тщательно проверяющий все документы (в том числе у атташе, которого он, конечно, хорошо знал). Посольский городок представлял собой своего рода гетто, там жило большое количество людей, которые не имели возможности оттуда выйти. Страшное впечатление произвело на меня то, как они жили. Эти люди были избалованы заграничным комфортом и не представляли, как можно жить иначе.

В Вашингтоне я встретился с Джемсом Биллингтоном, и он показал мне Библиотеку Конгресса. Между прочим, я видел там оригиналы фотографий Прокудина-Горского. Кроме того, я был в Национальной галерее и видел шедевры из Эрмитажа, проданные в свое время Советским Союзом; я знал их по репродукциям в старых каталогах Эрмитажа.

У меня были приглашения из нескольких американских университетов, и мне удалось поездить по Америке: я побывал в Гарварде, в Нью-Йорке, в Финиксе (откуда меня свозили на Большой каньон), в Беркли, в Лос-Анджелесе.

В Беркли я участвовал в международной конференции, посвященной тысячелетию Крещения Руси. Как-то вечером нас повезли на холм, где стояло большое количество телескопов. Там собирались приверженцы какого-то эзотерического учения; взирая на звезды, они предавались медитации. Мы познакомились, и я был представлен как эманация Петра Демьяновича Успенского[143]; табличка (badge) с моим именем, висевшая у меня как участника конференции, подтверждала сказанное. Ажиотажу собравшихся не было предела; наряду со звездами я оказался предметом культового почитания. Мне показали особую двойную звезду, которую, как я понял, могли лицезреть только избранные.

В Лос-Анджелесе мы с Аликом Жолковским гуляли по городу и вышли на океан. Я увидел песчаный пляж необыкновенной длины, окаймляющий город. Пляж был пуст, и я объяснил это тем, что американцы предпочитают купаться в бассейне. Я предложил Алику выкупаться, он отказался, я же скинул одежду и вошел в море. Теплая вода охватила меня, плыть было легко и приятно; неожиданно я осознал, что берег находится далеко позади. Течение отнесло меня в океан. Я повернул к берегу, но он был очень далеко. Кричать о помощи было бессмысленно. Я стал махать руками. Какой-то человек на берегу тоже замахал руками, но дело этим и ограничилось. Берег постепенно приближался, и я выплыл. Оказалось, что течение в этом месте совершает круговое движение: относит и затем приносит к берегу. Увидевший меня человек был спасателем; он пытался знаками объяснить мне, что течение должно меня вынести на берег, но я ничего не понял. В этом месте, объяснил он мне, купаться запрещается (чем и объясняется отсутствие народа на пляже). Ни я, ни Алик не заметили запретительных знаков. Алик, который с берега наблюдал за моим купанием, был поражен моим умением плавать.

С перестройкой процедура оформления выезда за границу значительно упростилась. Уже отменены были собеседования, заграничные паспорта можно было хранить у себя дома, и, что очень важно, человек сам мог отнести свои документы в министерство.

Меня пригласили в Гарвард на три года с тем, чтобы каждый год я преподавал там один семестр (речь шла о зимних семестрах 1990, 1991 и 1992 гг.)[144]. Чтобы поспеть к началу семестра, оформление документов надо было начинать загодя: необходимо было следить, чтобы они не застряли в той или иной инстанции (ср. выше разговор о конце света). Довольно много времени занимало оформление визы. Помню, как я