Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

Школа

Мальчики мои плохо учились, что один, что другой. Это стало очевидно уже в начальной школе. Я помню, как Ванечку отвели в первый класс, и мы стали ждать отметок. Наконец, появились отметки – плохие. Мы с Галей очень огорчились. Ваня еще до поступления в школу умел читать, и мы надеялись на лучшее[147]. К этому времени (1975 г.) у меня вышла книга – “Первая грамматика русского языка на родном языке”. Я пошел в школу и подарил ее учительнице под тем предлогом, что тема книги связана с ее профессиональной деятельностью. Книга была благосклонно принята, и отметки Вани улучшились, но ненадолго: примерно через месяц они пошли вниз. Я задумался: получалось, что для поддержания Ванечкиной успеваемости я должен был выпускать по книжке в месяц… В это время у нас гостил Юрий Михайлович Лотман, который предложил свою помощь. “Хотите, я поговорю с учительницей? Я скажу, что я дедушка Вани”, – предложил он. Юрий Михайлович, отец троих мальчиков, имел большой опыт хождения в школу и разговоров с преподавателями; вообще он был человек бывалый и решительный. Я же такого опыта не имел и с благодарностью принял это предложение. “Пойдемте”, – сказал Юрий Михайлович, подкрутив усы и выпрямившись. “Как зовут учительницу?” – “Зинаида Ивановна” – “Очень хорошо”, – сказал он. Мы отправились. Юрий Михайлович посадил меня на скамейку у входа в школу. “Подождите здесь, вы мне не нужны”, – сказал он, – “вы только все испортите”. Он вошел в школу, и из школьных дверей немедленно высыпала толпа первоклассников. “Дед Мороз, Дед Мороз!”, – кричали они, подпрыгивая; так они отреагировали на появление Юрия Михайловича: бороды у него, правда, не было, но большие усы компенсировали ее отсутствие. Эту толпу возглавлял мой Ванечка, который кричал то же самое. То, что он был знаком с Юрием Михайловичем, нисколько его не смущало.

Через некоторое время является Юрий Михайлович, красный как рак. “Ничего не получилось”, – говорит. “Дело было так. Я вошел в класс и представился. 'Здравствуйте, Зинаида Ивановна. Меня зовут Юрий Михайлович, я отец Галины Петровны'. – 'Юрий Михайлович, отец Галины Петровны?', – переспросила Зинаида Ивановна. 'Это как?'. После этого разговор пошел насмарку: я стал сочинять что-то о втором браке Зинаиды Кузьминичны (моей тещи, Галиной матери), и все это под испытующим оком Зинаиды Ивановны, которая, мне кажется, не поверила ни одному моему слову”.

Так провалилась единственная попытка повысить Ванечкину успеваемость. Когда мы пришли домой и стали рассказывать о нашей кампании, теща моя вдруг зарделась, сконфузилась и выбежала из комнаты.

Таков был первый блин, и он вышел комом. Потом и Федька стал ходить в школу, и результаты тоже не были блестящими[148]. Федька был известен своими выходками. То он заберется на дерево, растущее рядом со школой, и, оказавшись на уровне четвертого этажа, покажется в окне и напугает учительницу. То еще что-нибудь выкинет.

Кроме того, он часто пропускал уроки: не мог проснуться. Меня будила теща со словами: “Не встает!”. Я шел к нему в комнату, он лежал в глубоком сне. “Федя, вставай!”, – никакой реакции. “Вставай!”, – тот же эффект. “Вставай!”, – “У нас санитарный день, отменили уроки”, – говорил он, не просыпаясь (меня всегда поражала эта способность произвести осмысленный текст, находясь в глубоком забытьи). Наконец, я прибегаю к силе и ставлю его на ноги. Тогда он встает и не идет в школу не почему-либо, а в знак протеста против насилия над человеком (предполагается, что если бы его не подняли с постели, он бы пошел в школу, но в сложившихся обстоятельствах он лишен этой возможности). Эдакий борец за права человека!

Проводить с Федей воспитательные беседы было делом безнадежным, и завуч проводила их со мной. Мы так и договорились: каждую пятницу я должен был приходить к ней в школу, и она вела беседу со мной, изливая душу и реализуя таким образом свой педагогический дар. Ожидалось, что Федя к этому времени что-нибудь напроказит. Ожидания эти оправдывались.

Однажды мне позвонили из школы и сказали: “Приходите немедленно”. “Что-то случилось?”, – спросил я с замиранием сердца. “Да”, – был ответ. Господи, как я бежал! Сердце выскакивало из груди. До сих пор страшно вспомнить… Прибегаю – в кабинет завуча. Вижу, стоит Федька, окруженный учителями, смотрит исподлобья – ушел в глухую несознанку. “Слава Богу!”, – думаю. “Что произошло?” – “Чудовищная история”, – говорят. “Сегодня весь класс повели на диспансеризацию. На втором этаже, как вы знаете, висит большой портрет Владимира Ильича (Ленина). Федя проходил мимо этого портрета, и после этого в портрете оказалась дырка”. – “Но почему вы думаете на него?”, – возразил я. “Мало ли кто проходил мимо”. – “Это сделал он”, – твердо сказали мои собеседницы. “Его палец находился в дырке, мы это видели. И знаете, что мы нашли в его карманах?” – “Что?”, – спросил я, слабея от ужаса. – “Перочинный ножик!” – “Помилуйте”, – говорю. “А что вы ожидали найти в кармане у мальчика?” – “Все-таки это очень странно”, – сказали учительницы.

Учителей тоже можно понять: случилось чрезвычайное происшествие, можно сказать, святотатство – и они должны были как-то реагировать, даже если считали, что дело выеденного яйца не стоит. Что же касается Феди, то он и тогда утверждал и сейчас утверждает, что это не он сделал дырку. По его словам, ее сделал Ленька Рабинович. А он, Федя, увидев дырку, вложил в нее палец, чтобы проверить, действительно ли в портрете дырка. Прямо Фома неверующий!

Вечером того же дня я был в гостях и рассказал об этой истории; рассказ имел успех. Особенно под большим впечатлением был пожилой хозяин, отец семейства, который выслушал ее с большим одобрением: подрастает правильное поколение…

Администрация школы с нетерпением ожидало дня, когда Федя отучится восемь классов; после этого его можно было исключить, и он должен был искать другую школу для того, чтобы получить среднее (десятилетнее) образование[149]. Найти такую школу было не так просто. Моя ученица Леля Заславская (Страхова) предложила устроить его в школу № 67, в которой она училась и которую с блеском окончила. Это была школа с филологическим уклоном, там преподавал Лев Соболев, известный преподаватель литературы. Соболев преподавал увлекательно, и Федя увлекся. Это увлечение имело катастрофические последствия: он увлекся настолько, что вовсе перестал ходить на другие занятия; в результате Федя не смог окончить девятый класс и его оставили на второй год. Это было беспрецедентно: на второй год в то время не оставляли. Я был в отчаянии: с таким же успехом его могли оставить на третий или четвертый год: трудно было представить себе, что он сможет когда-либо сдать физику или математику и окончить школу.

У Виктора Живова нашлись сердобольные друзья, школьные