Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

(он учился в спецшколе и занимался с репетиторами), но знание языка никак не гарантирует сдачу экзамена, это две большие разницы. Это был последний экзамен, до этого все шло хорошо, но я боялся, что что-то может нарушить ход событий.

Так же, как и в предыдущих случаях, я привез Ваню на такси. У меня было огромное преимущество перед другими родителями абитуриентов. Как сотрудник Университета, я мог пройти в здание, в отличие от всех остальных, которых внутрь не пускали: часами они стояли под палящим солнцем, ожидая результатов. Я же, предъявив удостоверение, входил в здание Университета, подымался вверх на лифте и проходил на кафедру русского языка; там никого не было, и я мог в комфортной обстановке ожидать дальнейших событий. Так было и на этот раз. Я попытался что-то читать, но не получалось. Прошло время: по моим расчетам, экзамены должны были уже закончится, и Ваня, как мы договаривались, должен был появиться на кафедре. Он не появлялся; я ждал. Прошло еще много времени. Не утерпев, я поднялся на десятый этаж, где проходили экзамены. Этого нельзя было делать, я не должен был засветиться. Но я все же поднялся; там никого не было. Прошло еще время, и я стал не на шутку беспокоиться; я не мог понять, что могло случиться.

Наконец, дверь открылась – но это был не Ваня. В дверях стоял человек, которого я меньше всего ожидал увидеть: мой друг, отец Евгений Бобков, старообрядческий священник. Небольшого роста, одутловатый, с красным, лоснящимся лицом, с огромной бородой и длинными волосами, которые он упрятал в берет; берет торчал огромным комом у него на голове. “Господи!”, – говорю. “Какими судьбами? Как ты здесь?” – “Да вот, проезжал через Москву, решил зайти, узнать, как идут дела”. Отец Евгений был старообрядческим благочинным всей Европы (практически – европейской части Советского Союза, поскольку за границу его не пускали). Старообрядцы рассеяны по всему свету, и многие из них живут там, где нет священника. Когда возникала необходимость крестить, венчать, совершить молебен и т. п., они вызывали отца Евгения, и он ехал к ним из одного конца страны в другой; служил он при этом в Гомеле[152]. Он постоянно был в разъездах, и заехать в Университет по пути, скажем, из Вологды в Казань для него не составляло труда; энергии в нем было, хоть отбавляй.

“Постой… но как же ты вошел в Университет?”, спросил я, еще не оправляясь от изумления. “По удостоверению Российского Палестинского общества. Я всюду так прохожу”, – отвечал он. Я тоже был членом Российского Палестинского общества, когда работал в Институте Африки АН СССР, но выбыл из него, поскольку перестал платить членские взносы. Отец Евгений, как и я, платить перестал, но пропуск сохранил, и он (пропуск) служил ему для прохода в самые разнообразные места. Я живо представляю себе лица охранников, которые пытались понять, что там написано: Израиль в это время был враждебным государством, и слова “Российское Палестинское общество при Академии наук СССР” воспринимались как оксюморон: они противоречили здравому смыслу.

“Как дела?”, – спрашивает отец Евгений. —“Да вот уже несколько часов жду Ваню, все сроки прошли, не знаю, что и думать”, – говорю. —“Я схожу посмотрю”, говорит он. —“Как же ты пойдешь в таком виде? Не надо, не ходи никуда” – “Ничего, я мигом”. И исчез. Возвращается, говорит: “Нет, его нету”.

“Что же делать?”, – говорю. “Беспокоюсь ужасно”. – “Давай помолимся”, говорит он (как и следует ожидать от священника).

У меня была с собой маленькая старинная икона св. Иоанна Предтечи, подарок Л.Ф. Жегина (я брал ее на все экзамены). Я поставил ее на стол, и отец Евгений начал молебен. У него был очень сильный и красивый голос (он девять лет служил диаконом в Покровском соборе на Рогожском кладбище, построенном по проекту Казакова и рассчитанном на 10000 человек, – до восстановления храма Христа Спасителя это была самая большая церковь в Москве). Я до сих пор вспоминаю чувство умиротворения, охватившее меня во время молитвы. Когда молебен окончился, распахнулась дверь и явился Ваня. “Пятерка!”, – доложил он. “Я пошел к Бондаревой, на день рождения!”.

Стихи

«Не объясняй. Бери как есть…»

Не объясняй. Бери как есть,

Что есть, что было и что будет.

Предоставляется нам честь

Смотреть на жизнь не как все люди.

Биологический инстинкт

Заставит их искать решенье,

Необъяснимость лет свести

К цепочке неких объяснений.

Но объяснят ли объясненья?

Скажи, не вымысел ли мысль —

Как будто значимы значенья,

Как будто не бессмыслен смысл.

Все все равно. Смеясь иль мучась,

Во сне живешь ты, в жизни спишь.

И человеческую участь

Не объясняй. Не объяснишь.

1956

Харьков

Коктебель

Сегодня не день дел —

Да здравствует дребедень!

Протяжен стиха спондей,

Пусть властвует долгая лень.

Сегодня звенит зной

И время стоит, застыв,

И солнечных пчел рой

Нам роет лазок в кусты.

Все время в ушах гудит

Немолчная тишина

И всякая мысль претит

В дремотной яви полусна.

Чтоб солнечный блик блек,

Коль пристально поглядеть,

Чтоб вечером в серебре

Купалась желтая медь, —

Мы здесь бездельем полны,

Мы донельзя заняты

Игрою праздной волны,

Идущей на нас впритык.

1957

Коктебель

«Не назови. Названием убьешь…»

Не назови. Названием убьешь.

Безлиственна листва, как назовешь,

И бабочки с куста: как улетят,

Хотя сидят, – как только назовешь.

Не обозначь ни словом, ни числом

Ни мысль, ни чувств, что замолчать невмочь,

Или того, что мимо пронеслось,

Не обозначь, числом не опорочь.

Как назовешь, – забудешь, как заснешь,

Живая явь задвинется назад,

Иронией нечаянно убьешь,

Что назовешь, что слову заказал.

Я назову – и все уже не то:

За словом позабуду существо.

А слово уже стало наяву,

И снова его словом назову.

Не назову хорошим и дурным,

Не погонюсь за точкою над і,

Но промолчу, чтоб