Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

учителя, которые по совместительству работали в РОНО. Знакомый им директор школы, по их просьбе, согласился принять Федьку в свою школу (в десятый класс), как бы не заметив, что тот оставлен на второй год. Это выглядело более или менее правдоподобно, поскольку, как я говорил, на второй год тогда никого не оставляли. Сделал он это совершенно безвозмездно, взяв с нас только слово, что Федька не будет бить окна в его школе. Это были не пустые слова: когда я пришел в эту школу, я оказался перед широкой лестницей (это было здание бывшей гимназии, с высокими потолками, лепниной и т. п.), откуда на меня летел нарастающий ком, состоящий из тел сцепившихся в драке школьников; я едва успел отскочить в сторону.

Федьке не составило труда выполнить это обещание: он вообще не ходил в школу. Вместо него туда ходил я, чтобы встретиться с классной руководительницей или с какими-то преподавателями. Мне запомнился разговор с классной руководительницей, пожилой женщиной с усталым лицом. Я объяснял, почему Федя не ходит в школу: он поздно ложится и не может встать утром; я ничего не могу с этим поделать. Она внимательно выслушала меня и неожиданно сказала: “Мальчику надо помочь, ему необходимо окончить школу”. Я несколько раз встречался с таким отношением у школьных учителей: советская школа – это испытание, и надо любыми возможными средствами, всеми правдами и неправдами помочь ребенку пройти его.

Одному за другим, мальчикам предстояло поступать в Университет, на филологический факультет (это был мой выбор, но они с ним смирились); в противном случае им грозила армия с непредвиденными последствиями (шла афганская война, не говоря обо всем остальном). Знания, полученные в школе, были недостаточны, и необходимо было нанимать репетиторов. Это стоило дорого. В течение нескольких лет на репетиторов уходили все деньги, я еле сводил концы с концами – но траты эти были оправданы. В отличие от школы, у репетиторов можно было получить хорошее образование; как правило, это были специалисты высокой квалификации. Некоторые репетиторы помимо знаний обещали помочь при поступлении, ссылаясь на связи (действительные или мнимые) с приемной комиссией или даже на прямое участие в экзаменах. В подобных случаях репетиторство было завуалированной формой взятки: за деньги ученик получал либо знания либо протекцию, но обычно не то и другое вместе (хотя и такие случаи бывали). Как бы то ни было, в моем случае такого рода связи не могли быть задействованы, поскольку я был преподавателем Университета. В приемной комиссии, насколько я понимаю, царило взяточничество, но от других преподавателей, непричастных к мафии, оно тщательно скрывалось[150].

То, что я был профессором Университета, в данном случае работало против меня. Вместе с тем, это обстоятельство могло давать и определенные преимущества: я отчетливо помнил, что когда я сам поступал в Университет (в 1955 г.), нам, абитуриентам, говорили на собеседовании, что дети университетских преподавателей проходят вне конкурса. Правда, больше я никогда об этом не слышал.

Я решил пойти к Марине Леонтьевне Ремневой, замдекана, которая руководила приемной комиссией. Положение осложнялось тем, что мы с ней были не в лучших отношениях. Как-то она мне позвонила (то ли в качестве замдекана, то ли как секретарь партбюро факультета) и сказала, что я должен поступить в Университет марксизма-ленинизма[151]. “К сожалению, не могу”, – отвечал я. “Но это совершенно необходимо”, – настаивала М. Л. “Ваши коллеги уже записались – Георгий Александрович (Хабургаев) записался, Виктор Маркович (Живов), вы один остались”. – “Я никак не могу”, – сказал я. – “Борис Андреевич, это надо сделать. Вы понимаете: надо”. – “Не могу”, – отвечал я. “Но я готов немедленно написать заявление об увольнении”. На этом разговор закончился.

И вот прихожу я к Ремневой и говорю: “Марина Леонтьевна, в этом году мой сын поступает в Университет, на наш факультет. (Речь шла о Ване, Феде предстояло поступать через два года.) Я остался один с мальчиками в трудном, переходном возрасте. Мне очень надо, чтобы он поступил, и я просил бы о содействии”. Я подумал и, взвесив свои слова, добавил: “Если надо, я готов поступить в Университет марксизма-ленинизма”.

Я увидел изумленное лицо Ремневой. Как я понимаю, ей много чего предлагали, – но такого не предлагал никто. Она смотрела на меня с широко открытыми глазами, не понимая, шучу ли я или говорю всерьез. Мне же было не до шуток, я был абсолютно серьезен.

Разговор этот, мне кажется, принес плоды. В Университет марксизма-ленинизма меня не позвали, и Ваня поступил в Университет, возможно, не без участия Марины Леонтьевны.

Вступительные экзамены традиционно начинались с сочинения (после проверки сочинения количество поступающих сокращалось в несколько раз). В сочинении, посвященном “Горю от ума”, Ваня написал, что это произведение было создано в XVIII в., что не соответствует действительности. Он получил тройку (непроходной балл), и пришлось писать апелляцию. В основу апелляции был положен следующий аргумент: утверждение, что бессмертная комедия Грибоедова написана в XVIII в., настолько абсурдно, что могло быть только случайной опиской. Аргумент этот не кажется мне безупречным: я не уверен, что дело обстояло таким образом. Как бы то ни было, апелляция была удовлетворена, и Ваня был допущен к дальнейшим экзаменам.

Оглядываясь назад, мне кажется, что детям преподавателей действительно шли навстречу. Однако я был белой вороной в Университете и никак не мог на это рассчитывать. Волновался я страшно. Ваня нерадиво готовился к экзаменам и то и дело норовил убежать на день рождения к некой Бондаревой (кажется, его однокласснице). “Но ведь у Бондаревой только что был день рождения!”, – воскликнул я, когда это случилось очередной раз. “Человек имеет право устраивать столько дней рождения, сколько он захочет”, – с достоинством отвечал Ваня. Это было своеобразное преломление представлений о коммунизме: каждому по потребностям, от каждого по способностям. Все время экзаменов (две недели) я сидел дома и сторожил Ваню. Поминутно звонил телефон, и девичий голос (каждый раз новый) спрашивал Ваню. “Вани нет”, – заученно отвечал я; и так все время. Я не мог заставить Ваню заниматься, но мог настоять на том, чтобы он не отлучался из дому. Перед экзаменом по истории, за который я особенно боялся, я заключил с ним сделку: если он никуда не уйдет из дому и будет (по крайней мере, постарается) готовиться к экзамену, он получит джинсы (невероятная роскошь по тем временам). Он сдержал слово, я поехал в магазин “Березка” и купил ему джинсы (у меня были чеки, т. е. денежные боны, полученные за книги, вышедшие за границей).

Особенно я волновался перед последним экзаменом, хотя он был самым легким, – экзаменом по немецкому языку. Немецкий язык Ваня, вообще говоря, знал