Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

посольство и сумела настоять на встрече. Мы встретились в посольстве; разумеется, все просматривалось и прослушивалось. С ней был ее брат (она не решилась одна идти в посольство). Я рассказал ей все, что было, но под неусыпным наблюдением посольских работников не мог говорить с ней свободно, как говорил раньше. Не знаю, поверила ли она мне.

Вскоре мы вылетели в Москву. Велосипед я продал шифровальщику: он не мог покидать территорию посольства и купил его, чтобы ездить вокруг клумбы в посольском саду. Как сейчас вижу его унылую, тощую фигуру, когда он взгромоздился на велосипед и принялся объезжать клумбу.

Так я вернулся в Москву. Я рад был вернуться: я соскучился по семье, по Гале (моей будущей жене), по своей комнате. Было досадно, что пришлось так неожиданно уехать из Дании, но к этому примешивалось чувство обиды: со мной обошлись несправедливо. Я относился к датчанам с доверием и исходил из того, что они ко мне так же должны относиться (типичная психологическая ошибка!).

Я вернулся к своей диссертации, стал ходить в Университет (московский) и постепенно втянулся в прежнюю жизнь. Через некоторое время мне позвонили и пригласили придти в молодежное бюро “Спутник” на Кропоткинской улице (ныне это снова Пречистенка). За столом сидел молодой человек без пиджака, в рубашке с засученными рукавами, чуб как у Олега Кошевого – типичный комсомолец из кинофильма. Накурено. Разговор на “ты” (терпеть не могу этого комсомольского запанибратства).

“Борис, такое дело. Приезжает группа комсомольцев из Дании. Сам знаешь, какие там комсомольцы. Надо их повозить по стране, понять, что они собой представляют, кто есть кто. Потом доложишь. А дальше пошлем тебя в Данию”.

Что делать? Я ожидал чего-то в этом роде и все же не был готов к такому разговору. Надо что-то отвечать, но что? Я вижу, мой собеседник уже нахмурился. Пока я раздумывал, как выйти из положения, мой язык выдал единственно возможный ответ:

“Не могу”.

Дружелюбие моментально исчезло, тон изменился:

“Как это ты не можешь? Почему не можешь? Государство на тебя столько денег потратило, а ты не можешь?”

Что ответить? В голове проносится: могут уволить из Университета, не дадут защитить диссертацию. Пока я раздумывал, я с изумлением услышал, как в дело снова вступает мой язык – подобно лошади, которая в метель без кучера вывозит седока.

“Я языка не знаю”, – сказал мой язык.

Для меня это было неожиданно; для моего собеседника тоже. Он даже поперхнулся.

“Как не знаешь? Ты же там столько времени проторчал?”

“Да вы же знаете, как нас посылают”.

Не знаю, поверил ли он мне в тот момент, но выглядело это правдоподобно: человека посылают в Данию, он не тратит время на то, чтобы выучить никому не нужный датский язык, сидит в посольстве и покупает шмотки.

На этом разговор окончился. Но за границу меня больше не пускали.

Перестройка

После датской эпопеи – или, если угодно, после моего отказа сотрудничать – меня перестали посылать за границу, в страны Западной Европы. Несколько раз я подавал документы на выезд, но понял, что это бесполезно. Так прошло 25 лет. Воспоминания о Дании постепенно потускнели и воспринимались не как реальность, а как сон. Время от времени я получал приглашение выступить с докладом или прочесть лекции, причем приглашающая сторона обеспечивала все финансовые расходы; но я не предпринимал никаких шагов, считая это дело совершенно безнадежным. Как-то – в 1984 или 1985 г. – я встретил в библиотеке австрийского слависта Йоганнеса Райнгарта (Johannes Reinhart); он сказал мне, что в скором времени ко мне придет приглашение из Венского университета, и посоветовал на этот раз подать документы, поскольку дело верное: мой приезд согласован. Я начал действовать – и на первом же этапе потерпел фиаско.

Для поездки заграницу необходимо было получить характеристику. Сначала характеристика утверждалась на уровне кафедры: ее подписывал руководитель кафедры и главы партийной и профсоюзной организаций. Затем эта характеристика перепечатывалась и на ней ставили подписи руководители факультета: декан, председатели парткома и профкома. Затем то же повторялось на уровне ректората, после чего документы отправлялись в Министерство высшего образования. Там, по-видимому, она перепечатывалась еще раз и с новыми подписями поступала на рассмотрение ЦК КПСС. Таким образом один и тот же текст последовательно становился все более и более весомым и значимым с тем, чтобы в конце концов достигнуть своего апогея. На каждом этапе эта операция могла прерваться. Характеристика составлялась по определенному формуляру, с соблюдением известных правил. В ней непременно должны были присутствовать слова: “Политически грамотен, морально устойчив”. Политическая грамотность проверялась на собеседованиях, которые устраивались сначала (факультативно) в партбюро факультета и затем (обязательно) в парткоме МГУ. Что касается моральной устойчивости, то проблема возникала у разведенных; самый факт развода вызывал подозрение в моральной неустойчивости, и в таком случае в характеристике должно было быть написано: “Причина развода парткому (или: партбюро и т. п.) известна и не может служить препятствием для выезда заграницу”. Текст должен был быть напечатан на одной стороне листа, и страница должна была быть полностью заполнена. Перенос слова с одной строки на другую не допускался. Никаких исправлений, никаких помарок. Вообще все было очень строго.

После получения характеристики на низшем (в данном случае кафедральном) уровне, она относилась в маленькую комнатку, которая носила название “Международный отдел”. Сотруднице этого отдела Оле предстояло переоформить характеристику таким образом, что она становилась характеристикой, выданной не кафедрой, а факультетом. Оля должна была подписать эту новую характеристику у декана и других факультетских руководителей. Чтобы не беспокоить их, она была облечена уникальным – неформальным, но санкционированным свыше – правом подделывать их подписи. После этого она передавала характеристику в партком Университета.

Я застал Олю молодой стройной девушкой, но деятельность ее не способствовала сохранению фигуры: принесение характеристики на подпись обычно сопровождалось поднесением пирожных; иногда это были роскошные торты. Она катастрофически толстела, буквально на глазах.

В дальнейшем мне часто приходилось иметь с ней дело. Это было кроткое существо. Помню, несколько лет спустя, я должен был ехать в Гарвард и мне надо было попасть к началу семестра. Времени было в обрез. “Олечка”, – попросил я, – “мне очень нужно, чтобы к понедельнику документы оказались в главном здании (в парткоме МГУ). Иначе я опоздаю к началу занятий”. Она посмотрела на меня большими глазами с густо накрашенными ресницами и сказала: “Хорошо, Борис Андреевич, я все сделаю. Но вы знаете, что в четверг будет конец света?” Помню, меня это потрясло до глубины души: она знала, что в четверг будет конец света