Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

сократить болезненный переход от выкуренной трубки до следующей, еще не начатой. Пиво тоже пили все время. Подобно остроконечникам и тупоконечникам, описанным у Свифта, датчане разделялись на тех, кто пьет “Tuborg”, и тех, кто пьет “Carlsberg”. Когда вас с кем-то знакомили, первый вопрос был: “Что вы пьете, Tuborg или Carlsberg?” (то, что вы пили одно или другое, не подлежало сомнению). Положим, вы отвечали: “Carlsberg”. После этого были два варианта ответа: “Ну, конечно!”, – отвечал ваш собеседник в том случае, если он тоже пил Carlsberg; “Да, это более обычно”, говорил он, если он пил Tuborg.

Мы много разговаривали – о том, о сем, на самые разные темы. Я был интересен моим собеседникам как человек, явившийся из другого мира. Большинство из них придерживалось левых убеждений (это было преддверие студенческой революции). Помню, как пришла весть о полете Гагарина (12 апреля 1961 г.), и все студенты собрались внизу, в холле, где был телевизор (единственный в коллегиуме). “Какой красавец!”, – в один голос воскликнули датские девушки, увидев Гагарина. Меня поздравляли, но я не ощущал своей причастности к этому событию, так же как позднее (13 августа 1961 г.) я не ощущал ответственности за построение Берлинской стены.

Встречи и разговоры были самые разные. Однажды меня нашла какая-то венгерская девушка. Она узнала, что в коллегиуме появился русский студент, и приехала, кажется, из Ютландии, чтобы меня увидеть и со мной поговорить. Она бежала из Венгрии после восстания 1956 г., нашла прибежище в Дании и затосковала: ей не с кем было общаться: другой язык, другая ментальность, никто ее не понимает. Общение не получилось: я не знал, можно ли ей верить, и вел себя осторожно. Думаю, она говорила правду: общение может быть больным пунктом в Скандинавии (особенно в Швеции); у меня, впрочем, таких проблем не было, я со всеми общался легко и просто.

Вот несколько отрывочных воспоминаний о наших беседах.

На нашем этаже жил эскимос, студент-медик из Гренландии, он учился на пятом курсе. Все его очень любили. Как-то, попивая пиво, откинувшись в кресло, он сказал: “Слава Богу, это мой последний год в университете, скоро я отсюда уеду”. – “Но почему?”, – спросил я. “Такая хорошая страна, все тебя здесь любят”. – “Да”, – сказал он. “Страна неплохая, и люди ко мне хорошо относятся. Но я не могу вынести этой суеты: здесь все неспокойно, мельтешит перед глазами”. – “Что ты имеешь в виду?”, – спросил я. – “Ну как же: то день, то ночь, то день, то ночь. Все время все меняется. У нас в Гренландии гораздо спокойнее: если день, так это действительно день, а уж если ночь – так ночь”.

Помню разговор о музыке. Мой собеседник, меломан, узнав, что я из России заговорил о Ростроповиче, потрясшем его своим исполнением; он хотел узнать о музыкальной жизни в Советском Союзе. Я назвал имя Шостаковича. “Шостакович – это пропаганда”, возразил он, и я почувствовал, что внутренне с ним согласен.

Из событий того времени не могу не упомянуть приезд моего отца. Союз писателей организовал туристскую поездку в США, и по пути туда они на день остановились в Копенгагене. Я провел с ним чудесный день. Вместе с ним в Америку ехали Евтушенко и Вознесенский, один противнее другого. “А здесь в Дании есть Teddy Boys?”, – спросил меня Евтушенко. Я не знал, что это такое.

Дания в то время была чудесная, совершенно андерсеновская страна с торчащим каминными трубами (сейчас Копенгаген изменился к худшему и стал обычным европейским городом), очень уютная. Спокойные, солидные люди, попыхивающие трубками, красочный портовый квартал (Nyhavn) с притонами всех сортов. Кривые узкие улицы заполнены велосипедистами. На велосипедах все: студенты, почтальоны, служащие, влюбленные парочки, которые держатся за руки; за ними звенит трамвай, пытающийся пробить себе дорогу. Город был предназначен для велосипедистов: везде велосипедные дорожки, на каждом шагу ремонтные лавочки, где вам чинили поломавшийся велосипед, в каждом почти доме из стены торчит конец резинового шланга, позволяющего накачать спущенное колесо. Велосипеды оставляли прямо на улице непривязанными (в то время еще не было наркотиков; после их появления положение изменилось).

Когда мои товарищи по коллегиуму узнали, что у меня нет велосипеда, они заявили, что это невозможно. Мы зашли в ближайшую лавочку, и я с их помощью купил за бесценок подержанный велосипед. Это был первый велосипед в моей жизни, ездить я не умел. Я сел и поехал, вихляя колесом в разные стороны, – и сразу же сбил с ног какую-то даму. Соскочив со своего злочастного велосипеда, я бросился поднимать пострадавшую, бормоча слова извинения (по-английски). Слава Богу, она не ушиблась. “Are you English?”, – спросила она. – “Yes”, – предпочел ответить я, не вдаваясь в объяснения. – “I forgive you”, – милостиво сказала дама. Вскоре она была отомщена: я столкнулся с автомобилем, в котором находились какие-то иностранцы. Я упал вместе со своим велосипедом. На этот раз инцидент произошел не по моей вине: я был пострадавшим, а не нарушителем (что повышало в моих глазах мой статус велосипедиста). Нас окружила толпа, и мне объяснили, что я не виноват и должен потребовать у водителя то ли документы, то ли компенсацию. Памятуя эпизод с дамой, я отказался от претензий и простил водителя. В дальнейшем я научился ездить на велосипеде: мне пришлось объехать на нем почти всю Ютландию.

Министерство высшего образования отправило нас в Копенгаген, никак не сообразуясь с учебным планом Копенгагенского университета. Занятия начинались в сентябре, а в октябре в Министерстве только начали заниматься оформлением поездки. Оформление, как уже было сказано, заняло почти полгода. Мы приехали – на восемь месяцев – в разгар учебного года. Значительная часть отведенного нам срока приходилась на каникулы. В это время не только не было занятий; общежитие в котором мы жили, превращалось в отель (это была возможность заработка для студентов, которые его обслуживали). Проживающие там студенты должны были освободить помещение с тем, чтобы снова вернуться туда 1 сентября, когда отель вновь становился общежитием; вещи можно было оставить в колллегиуме.

До возобновления занятий в Университете нас (меня и моего напарника из МГИМО) определили в Асковскую высшую народную школу (Askov folkehøjskole) в южной Ютландии. Высшие народные школы – типично скандинавские образовательные учреждения, основанные на педагогических идеях Кондорсе, устроенные для того, чтобы представители разных социальных слоев общались друг с другом и получали разностороннее образование. Там читаются короткие курсы на разные темы, посещение свободное. Обучение предполагает не столько изучение предмета, сколько общее ознакомление с ним. Кроме того, преподаются иностранные языки (я изучал немецкий). Я провел там около двух месяцев, очень приятных.

Обучение в Аскове заканчивалось в середине августа, а