Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

на Енисей, поселив на Большой земле; кто-то вернулся в тайгу, кто-то остался. Это были старообрядцы-скрытники[123]. Они жили своим укладом, промышляя охотой и рыболовством. Детей они обучали церковнославянской грамоте. Они ни в чем не нуждались, за исключением боеприпасов и соли. Раз в год – на Покров, когда устанавливался снежный наст, – они отправляли на лыжах своего человека в известный им поселок, к доверенному лицу, чтобы обменять пушнину на необходимые им продукты. Помимо скрытников, ушедших в тайгу, были старообрядцы странноприимные, которые помогали скрытникам общаться с внешним миром. В деревне, в которую мы попали, жили бывшие скрытники. Магазин в этой деревне обеспечивал всем необходимым тех, кто остался в тайге.

Когда я возвращался из Красноярска, я увидел в центре города доску почета с фотографиями ударников социалистического труда. Там были охотники, сдавшие невероятное количество пушнины. Достаточно было посмотреть на эти фотографии, чтобы понять, кто были эти ударники: с окладистыми бородами, с глазами, обращенными вглубь[124].

Мы отправились на остров, где, по слухам, жил черный шаман, но поиски его не увенчались успехом; возможно, он прятался от нас.

Заграница

Много земель я оставил за мною;

Вынес я много смятенной душою;

Радостей ложных, истинных зол;

Много мятежных решил я вопросов,

Прежде чем руки марсельских матросов,

Подняли якорь, надежды символ!

Баратынский

В середине 1950-х гг. был закрыт Институт военных переводчиков; его слушатели, бывшие офицеры советской армии, получили возможность продолжить образование в университетах и институтах иностранных языков. Некоторые из них оказались на филфаке МГУ. Так в английскую группу, где я учился, попал Ваня Порошков, отставной лейтенант из Ачинска. Он был старше других студентов, успел, кажется, повоевать в Корейской войне или во всяком случае имел какое-то к ней отношение (может быть, только готовился там воевать)[125]. У него была семья, он был членом партии, как полагается офицеру. Он производил простоватое впечатление, но был вовсе не глуп и подкупал своей открытостью. К переводу своему в Университет он относился как военнослужащий, которого судьба носит с места на место. Мы с ним общались в основном на переменах между занятиями.

Английский язык Ваня знал плохо, но, в отличие от нашей преподавательницы, относился к этому хладнокровно. Тем не менее, по окончании Университета на распределении он получил завидное место переводчика при ЮНЕСКО, что предполагало пребывание за границей и хорошую заработную плату. Я же был распределен в аспирантуру.

Прошло лето. Как-то Ваня мне позвонил и предложил встретиться; мы договорились вместе поужинать в ресторане “Урал” в Столешникове переулке, на углу с Петровкой. За рюмкой водки он рассказал мне, что оформляется за границу в Министерстве высшего образования, куда он на время оформления прикомандирован и куда ходит как на службу. В Иностранном отделе Министерства появилось место для годовой стажировки в Данию (по линии обмена студентов) и его, Ваню, просили найти кандидата на это место. “Если хочешь, я мог бы рекомендовать тебя”, – сказал Ваня. “Я-то хочу”, – говорю. “Но у меня мать еврейка; не пропустят”. “Почему?”, – сказал Ваня, которому в его разносторонней жизни, видимо, не приходилось сталкиваться с антисемитизмом. “Мне кажется, это не имеет значения. Я тебя рекомендую, а уж они пускай там разбираются”. На том и порешили.

Через какое-то время мне позвонили из Министерства высшего образования и предложили придти в Иностранный отдел. Министерство помещалось тогда на площади Воровского, недалеко от Лубянки, на дворе бывшего доходного дома Первого Российского страхового общества[126]. Меня встретил очень энергичный человек, сотрудник отдела, который, крепко, до боли, пожал мне руку. “Не повезло вам”, – сообщил он мне. – “А что такое?”, – спросил я, ожидавший нечто подобное. – “Праздники нам мешают!”, – удрученно сказал он (имелись в виду октябрьские праздники, годовщина революции). “Если бы не праздники, вы через две недели были бы в Дании. А так – ничего не поделаешь, придется месяц подождать”. Дело было в октябре, а в Данию я попал почти через полгода, в марте. Как я сейчас понимаю, оформили меня максимально быстро.

В процессе оформления мне приходилось часто наведываться в Иностранный отдел. Однажды, мне сказали, что появилось место в Норвегию, и спросили, не знаю ли я подходящего кандидата: мужского пола, с университетским дипломом, родившегося в Москве. Я позвонил Кибрику. “Саша”, – говорю, – “хочешь в Норвегию?” – “Еще бы”, – отвечает. “А в чем дело?” – Я объяснил. “А ты где родился?”, – спрашиваю. – “В Ленинграде. А что?” – “Тогда ничего не выйдет” – “Почему?” – “В Министерстве сказали, что должен быть человек, родившийся в Москве”. – “Боря”, – с чувством сказал Кибрик. – “Ты что-то не так понял. Этого не может быть. Пойми: этого просто не может быть. Ты рекомендуй меня, и ты увидишь, что это недоразумение”.

Прихожу я в Министерство и говорю: так и так. Очень хороший кандидат, родился в Ленинграде. “Но ведь я же вам объяснил: кандидат должен родиться в Москве!”, – с отчаянием сказал министерский служащий. Потом он еще долго смотрел на меня искоса, с недоверием.

Или другой эпизод из жизни Иностранного отдела. Звонит междугородный телефон (с особым сигналом: короткими звонками). Сотрудница отдела – вышколенная, бесстрастная девица – берет трубку. “Профессор такой-то? Здравствуйте. Могу вас обрадовать: N-ский университет присвоил вам степень почетного доктора. Но должна вас огорчить: вы не получили разрешения на выезд и должны будете отказаться от этой степени”. Об эмоциях на другом конце провода можно догадываться.

После оформления документов в Министерстве меня вызвали в ЦК КПСС: это была заключительная и решающая стадия оформления заграницу. Вместе со мной неожиданно оказался Сева Архипов (мы с ним вместе учились в Университете, в одной группе)[127]. Сева уже выезжал за границу; кажется, он был как-то связан с КГБ. Войдя в одно из зданий ЦК на Старой площади (рядом с церковью Троицы в Никитниках) и пройдя контроль документов, мы поднялись на нужный этаж. Там никого не было. Через некоторое время в пустом коридоре появился спортивного вида человек со стриженым затылком в легком шелестящем костюме мышиного цвета. Пригласив нас в кабинет, он внимательно на нас посмотрел и вынул из папки документ, на котором было написано: “Совершенно секретно”. Документ он зачитал вслух, время от времени на нас поглядывая и следя за нашей реакцией. Это было секретное донесение о замечании датского посла, высказанном на каком-то приеме в Москве. Посол выразил удивление, что хотя между Данией и СССР действует договор об обмене студентами, он выполняется в одностороннем порядке: датские студенты приезжают в