Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

белое одеяние обычно ассоциировалось с фигурой Майтрейи. В качестве одного из признаков «затухания дхармы» называлась смена монахами, желающими выйти из сангхи, черных одежд на белые. Возможно, что одетый в белое Лао-цзы — результат слияния его образа с изображением Майтрейи, столь известным во времена Суй.

Вопрос о соотношении политических замыслов и милленаристских чаяний всегда решается далеко не однозначно. Иногда эсхатологические и мессианские настроения возникали снизу, в массе народа. Иногда же для распространения эсхатологических ожиданий какая-то часть общества должна была пропагандировать и интерпретировать эти символы надежды, приспосабливая к ним апокрифы, чтобы направлять умонастроения народных масс в нужную сторону. Если сходящий с Неба правитель из апокрифа времен Суй — не более чем народный Ли Хун, то в упомянутых текстах секты «Шанцин» он — божество, наделенное высшими знаниями, религиозный и ритуальный советник императора. Как уже говорилось, такая трактовка скорее всего отвечала особым интересам южных шэньши, теснимых пришельцами с севера.

На народном уровне эсхатологические надежды на обновление и изменения часто основывались на концепции циклического течения времени. В баоцзюане «Священная книга Драконова Цветка, изученная и проверенная Божественным истинным Древним буддой» («Гуфо тяньчжэнь каочжэн лунхуа цзин») есть место, где эсхатология циклического течения времени вплетена в мифологию Ушэнлаому, которая предсказывает бедствия в различные, предопределенные временным циклом, моменты будущего и соответственно предписывает необходимые для спасения заклинания (см. [37, цз. 1, с. 96-106]). Одно из наиболее ранних описаний использования такой эсхатологии циклических периодов народными религиозными движениями относится к восстанию «Желтых повязок», которые, как известно, объявили год цзя-цзы началом установления великого процветания в империи и еще до начала восстания мелом писали иероглифы цзя-цзы на стенах и воротах правительственных ведомств в столице [36, цз. 101, с. 1-2]).

Предельно важным в сектантской эсхатологии было в высокой мере всегда присущее китайскому народу ощущение космической предначертанности и политических и личных событий. Когда будущее обретало особое значение благодаря убежденности в незамедлительном спуске на землю Майтрейи или другого мессии, порождавшейся религиозным внушением и чудодейственными способностями лидеров, ощущение собственной божественной избранности в самом деле могло стать могущественным. По мнению Т. Судзуки, народный детерминистский взгляд на историю и дух рока был основой, обеспечивавшей эффективность проповедей лидеров, которые провозглашали, что в эсхатологической войне члены секты наверняка победят, поскольку будут неуязвимы для огня, воды и оружия. Т. Судзуки справедливо утверждает, что такого рода проповеди не были злонамеренным обманом или примитивной хитростью, направленной на привлечение новых сторонников, поскольку они представляли собой часть общего восприятия судьбы, обладавшего особо впечатляющей силой на народном уровне [153, с. 110].

Выше говорилось, что успех и популярность Майтрейи в Китае опережали успех самого буддийского учения, поскольку в фигуре этого будды-мессии как бы были узнаны уже давно бытовавшие в народном сознании эсхатологические и мессианские традиции. Помимо уже названных в основном даосских истоков большое воздействие на формирование воинственного эсхатологизма оказали буддийские народные движения, независимые от сангхи и имевшие чисто мирскую ориентацию несмотря на то, что возглавляли их обычно буддийские монахи.

Так, с 402 до 517 г. при правлении династии Северная Вэй было зафиксировано десять таких выступлений (см. [47, с. 80]). При всем лаконизме характеристик, дававшихся этим движениям в официальных докладах, они отразили жизнестойкость их религиозности и эсхатологической ориентированности. Первый известный мятежный монах Чжан Цяо (ум. 402 г.) провозгласил себя Наивысшим ваном (Ушан ван). В 481 г. был раскрыт мятежный заговор, возглавленный Фа Сюем, которого поддерживало множество последователей — приверженцев буддизма, от императорского цензора до невольников. Фа Сюй был обвинен в использовании религии с целью введения «в заблуждение человеческих сердец» — эта формула в дальнейшем станет классической для официальной квалификации религиозных движений.

Спустя несколько лет, в 490 г., монах Цзэнмин собрал несколько сотен последователей, тоже монахов, которые «были принуждены тесно, [как бы] одной нитью соединиться с Цзэнмином в качестве лидера» (см. [247, с. 80]). Они все описывались в докладах как бандиты и были обезглавлены. В правление императора Сяовэня (471-500) по поводу такого рода групп официально сообщалось, что они «соревнуются друг с другом в установлении вегетарианских праздников; ложно присваивают себе знатные титулы и подбивают друг друга; они дерзостно [стремятся] захватить императорские прерогативы». Как писал далее автор доклада, приведенного в «Вэй шу», «[я убежден], что мы должны немедленно наказать их главарей. Если мы не сделаем этого, я боюсь, что они станут таким же злом, [какими были] «Краснобровые» и «Желтые повязки»» [8, цз. 47, с. 181]. )В «Вэй шу» можно также найти упоминание о монахах Лю Хуэйване (ум. 509) и Лю Цзэншао, которые «собирали множество людей, чтобы восстать (цзюй-чжун фань)»; Лю Цзэншао называл себя «Князь дхармы света государства, который пребывает в чистоте (цинцзюй гомин фаван)» (цит. по [247, с. 81]).

О том, что аналогичные независимые от сангхи буддийские объединения имелись и на юге Китая, свидетельствует движение Лю Фахэ во время правления императора Юаньди (552-555) династии Лян. Лю Фахэ был набожным мирянином, возглавившим многотысячное войско единоверцев и учредившим собственное правительство, которое управляло несколькими округами. О нем писал Лян Цичао, отмечая, что тот «с юных лет и до старости твердо придерживался буддийского учения. Все его приверженцы назывались учениками» [146, с. 11] [91].

При всей скудности свидетельств о такого рода объединениях все же создается впечатление, что они носили спорадический характер и не имели связной письменной или культовой традиции. Следовательно, их можно определить как протосекты. Однако воинственная и мятежная настроенность этих движений на многие века сделалась основной определяющей чертой эсхатологического культа Майтрейи, в рамках которого ко времени Тан сконцентрировалось большинство такого рода движений.

Изначально, однако, согласно ортодоксальной буддийской интерпретации, фигура Майтрейи была крайне далека от всяких революционных, бунтарских действий.

Происхождение Майтрейи, признававшегося в том или ином качестве всеми течениями буддизма, некоторые ученые связывают с влиянием персидских религиозных верований (см. [188; 199; 285]). Он часто упоминается в поздней палийской литературе и во многих санскритских текстах, выступая то в качестве одного из многочисленных бодисатв, то в качестве одного из будд. В индийской Махаяне Майтрейя — будда грядущего, который ожидает на небесах Тушита (см. [77]), когда для него через многие тысячи лет настанет время спуститься на Землю. После того как мирской правитель «добьется преобладания дхармы», ожидаемый будда должен возродиться из чрева жены брахмана, советника того самого благочестивого правителя, который «подготовит ему путь» [92]. В течение 60 тыс. лет он будет «проповедовать истинную дхарму и спасет сотни и сотни миллионов живых существ». После того как Майтрейя окончательно достигнет нирваны, «его истинная дхарма продлится для