Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

Таково невероятное свойство кинематографа Линча – он либо подсознательно ясен, либо непостижим. Кажущаяся энигматичность работ мастера связана с той монументальной и трезвой очевидностью, с масштабом того мировоззрения, которое жило в нём. Как ни странно, в своих фильмах он именно объяснял. Объяснял и иллюстрировал метафизическое устройство действительности.

Его принято считать мрачным. И хотя я так не думаю, вынужден признать, что Линч сделал демонов полноценными участниками своего искусства. Однако его картины не про страх. Они вообще не страшные. Как не пугает нас человек-слон из одноимённого фильма… после того, как мы на него впервые взглянули. Этот герой страшен только до того – только пока его рисует наша фантазия. Таков один из уроков Линча – ужасно лишь то, что внутри.

Линч – не про метафизику зла (про это всю жизнь снимал Кубрик), он про метафизику как таковую. Про природу реальности и духа. Именно потому его картины можно с успехом и азартом трактовать через призму любой философской или аналитической доктрины – от неоплатонизма или экзистенциализма до структурной антропологии или фрейдовского психоанализа.

Вот только довольно странно накрепко связывать его творчество с абсурдом. Как-то Линч заметил: «Не думаю, что люди принимают такой простой факт – в жизни нет смысла». В словаре абсурдиста не может быть слова «смысл», даже с отрицанием. Абсурдист вряд ли станет работать более пяти лет над дебютным фильмом «Голова-ластик» вопреки всему, теряя людей, но не теряя надежду. Он не сможет, бросив на съёмочной площадке сериала «Твин Пикс» беглый взгляд в сторону декоратора Фрэнка Силвы, найти упорно требуемый продюсерами ответ на едва ли не главный вопрос кино XX века: «Кто убил Лору Палмер?» Кстати, если где-то и был абсурд, то именно в упомянутом требовании.

Тем не менее, если говорить про зло, то для Линча оно, пожалуй, заключается в завершённости – безжалостном и разрушительном отказе от бесконечности. Сон не должен прекращаться! Но вот теперь этот человек, создатель миров, где хтонический хаос становится зеркалом души, вышел в ту дверь, которую неоднократно нам показывал. И я чувствую, будто потерял друга, которого никогда не знал лично, но который всегда был рядом. Его фильмы и сериалы – это не просто искусство. Это вызов. Это разговор на языке, который понимает только интуиция.

Спасибо Вам, мистер Линч! Спасибо, самый добрый режиссёр, щедро деливший с нами свои сны.

Кино оттепели – от плаката к портрету

Нет сомнения в том, что если бы не было этой знаменитой хрущёвской оттепели, вряд ли можно было бы рассчитывать на какую-то карьеру, которая состоялась бы у меня.

Я, конечно, попал в удачное время – в смысле начала своей работы. Очень удачное. Что касается партий – художник не должен принадлежать ни к каким партиям. В том-то и смысл творчества, что художник высказывает свою личную, индивидуальную, я бы сказал, – персональную точку зрения.

Андрей Тарковский[24]

В захватывающей истории советского кино – а отечественная летопись, действительно, одна из самых насыщенных среди национальных кинематографий – случались редкие мгновения, когда искусство вырывалось из жёсткой клетки идеологии и обращалось к человеку – к его лицу, голосу, боли, надежде. Эпоха оттепели или «советской новой волны» была именно такой: хрупкий промежуток, когда сталь репрессий уже растаяла, а новая морозная ночь ещё не опустилась. В этот короткий миг кинематограф в который раз словно впервые вдохнул свежий воздух и заговорил не о лозунгах и победах, а о человеческом.

Что делает фильмы оттепели особенными? Прежде всего – интонация. В них появилась пауза, зазвучала тишина, возможность взглянуть герою в глаза и не торопиться. Камера перестала быть орудием пропаганды и превратилась в зеркало души. Взять, к примеру, «Летят журавли» Михаила Калатозова – война здесь показана не через реляции и батальные сцены, а через трагедию любви, через женский взгляд. Или «Иваново детство» Андрея Тарковского, где мальчишеский сон и реальность катастрофы сплетаются в единую ткань трагической судьбы.

Кино оттепели внятно заговорило о частной жизни, об индивидуальности и субъективности, покорно сосуществующих или вынужденно соседствующих с идеалами социализма. Оно обнаружило ценность простого человеческого бытия – дружбы, первой любви (прежде – почти табу), сомнения. С экранов исчезла бронзовая монументальность положительного героя, на смену пришли живые, уязвимые люди. Скажем, в «Чистом небе» Григория Чухрая герой теряет веру в систему, но остаётся верен самому себе. Оказывается, это гораздо важнее… Кто бы мог подумать?!..

То, что представляется самоочевидным, обретало значение откровения. Однако важнее всего другое: эти фильмы, в силу уже не сиюминутного, а универсального, внеидеологического устройства сюжета и заострённых вопросов, не стареют. Для отечественного искусства это стало озарением: ушла эпоха, изменился язык кино, но свежесть оттепели до сих пор ощутима – она живёт в прозрачности образов, в доверии зрителя. Молодые режиссёры тогда словно впервые открывали, что кинематограф – не средство назидания, а искусство видеть.

Оттепельное кино – не жанр и не школа, а состояние, которое нет-нет да и возникает на экранах до сих пор. В нём чувствуется трепет: вот-вот слово свобода сорвётся с уст, и пока ещё можно – давайте произнесём его хотя бы шёпотом. И в этом шёпоте слышатся журавлиные крики, шум московских бульваров, тихий плеск воды в детских снах.

Любимые оттепельные фильмы Льва Наумова:

• «Летят журавли» (Михаил Калатозов, 1957)

• «Иваново детство» (Андрей Тарковский, 1962)

• «Тени забытых предков» (Сергей Параджанов, 1964)

• «Я шагаю по Москве» (Георгий Данелия, 1964)

• «До свидания, мальчики» (Михаил Калик, 1964)

• «Застава Ильича» или «Мне двадцать лет» (Марлен Хуциев, 1965)

• «Андрей Рублёв» (Андрей Тарковский, 1966)

• «Июльский дождь» (Марлен Хуциев, 1966)

• «Листопад» (Отар Иоселиани, 1966)

• «Мольба» (Тенгиз Абуладзе, 1967)

• «Цвет граната» (Сергей Параджанов, 1968)

• «Доживём до понедельника» (Станислав Ростоцкий, 1968)

Интервью

Приведённые в настоящем разделе беседы – словно остановки на разных дорогах. Одни были связаны с исследовательскими текстами и замыслами, другие – с мероприятиями в рамках кинофестиваля «ArtoDocs» и не только, третьи – сделаны для просветительских проектов, вечеров памяти и выставок. Поводы различны, но в каждом из разговоров мне слышится продолжение некого единого диалога, который человек искусства ведёт с миром не только через вопросы и ответы, но и через паузы.