Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

Тут ещё удивительно, что Саша Гордон, Александр Гордон, Александр Витальевич Гордон, который стал её мужем (а это был, помимо всего, помимо дара, такой статный красавец – он же служил в кавалерии, а там, в кавалерии, не усидишь на лошади, если ты не имеешь стать, и есть фотография – это такой бравый кавалерист, Александр Витальевич Гордон, который служил в Закарпатье в кавалерийском полку), что он потом, много времени спустя, уже отучившись во ВГИКе, уже сделав свои фильмы (а он в основном занимался такими фильмами-боевиками), когда не было возможности снимать кино, тоже начал писать. И вдруг в нём развернулся невероятный дар писателя.

Я вспоминаю, как я прочитал его «Закарпатскую…» – я мысленно назвал «Закарпатская баллада» – о любви, о любви его там к гуцулке. И это была действительно любовь. Но его возлюбленная сказала: «Но я за тебя никогда не выйду замуж, ты для меня чужой». Но любовь превыше этого, вот что удивительно.

Он написал такую замечательную повесть, что я ему говорил: «Саша, ты знаешь, ну почему не найдётся денег на то, чтобы сделать эту балладу? Потому что у тебя действительно – баллада! Это, – говорю, – какие-то такие лермонтовские обстоятельства, это „Тамань“. Ведь ты смотри, что у тебя получается: ты служишь в кавалерийском полку, у вас учения, вы таскаете пушки по горам, у вас стрельбы, туманы, дожди, снега, вы на лошадях, месите грязь, а тут рядом – невероятной силы любовь. Ну, казалось бы, разве это не тема для кинематографа?! Какая фактура! Всё здесь…» А он только разводил руками. Говорит: «Да я ходил к Вале Черных[28], а он (Валя – Саше) говорит: „А кто теперь это будет делать? Кто теперь это будет делать?“»

И я Марине рассказывал об этом: «Марина, ну какая досада – Саша написал такую повесть, и она пропадает втуне, никто не знает о том, что есть такое выдающееся произведение и выдающийся кусок судьбы». А чем занимается искусство? Оно воссоздаёт судьбу – историческую, личную. Это может быть камерная вещь, но всё равно речь всегда идёт о судьбе. Даже если ты рассказываешь о муравье – это тоже судьба. Я всегда вспоминаю мультипликационный фильм Эдика Назарова «Путешествие муравья». Вот, пожалуйста вам, судьбоносный фильм. В десять минут уложена гигантская история.

Так вот, если возвратиться к Марине, то, конечно, Марина для меня… Во-первых, я на неё просто смотрел с таким восторгом, с таким восхищением! И я даже был как-то в удивлении, что мы вдруг так быстро увидели друг друга и быстро как-то обоюдно взглянули друг на друга. И я сейчас вспоминаю: почему это произошло? Но это произошло. Значит, было о чём поговорить нам, вот что. Нам было, о чем поспорить – было на что взглянуть, было что-то общее, или было важное, у каждого своё, личное, и вдруг личное оборачивается интересом для твоего собеседника. А что такое искусство? Это собеседование. Это ты сам себе задаёшь вопросы и сам пытаешься на них найти ответы.

Но вообще, никогда ответа твёрдого в искусстве не бывает. Это в математике – там должна быть точность. И то, когда я разговаривал с некоторыми учёными, они говорят, что здесь интуиция играет, может быть, бóльшую роль, чем способность, так сказать, арифметически вычислить что-то. Ну, и искусство – а оно вообще всё на интуиции.

И вот Марина, которая сохранила в себе куски истории, осколки истории, которая залезла в архивы, может быть, если судьба сложилась бы по-другому, многое не узнала бы и о своём отце, о его братьях, вообще о семье об этой, о Тарковских. И это примечательно. Сам факт, что она, практически, до конца жизни… Конечно, ей помогали – Слава Амирханян был просто её правой и левой рукой, он был по-человечески просто охвачен таким азартом сделать это, помочь Марине, предложить ей что-то – и как редактор, и как друг, предложить себя в содействии, в соединении всех исторических метафорических моментов, которые мелькали перед умственным взором Марины, соединить эти картины в одно целое, чтобы для слушателей, зрителей, читателей сложилась невероятная картина величия трагической случайности, растворения в человеке метафизики бытия. И, конечно, мы должны быть благодарны за это Марине, поскольку… ну, практически, я её знал на протяжении, наверное, лет тридцати почти, я знал, какой невероятный труд… И каждый раз она говорила: «Ты знаешь, как-то всё это надоело. Как я устала от всего…» Я говорю: «Марин, ну, видишь ли, в чём дело: ты никогда это не оставишь. Это не просто твой крест, нет – на самом деле, это твой смысл, который ты будешь нести и нести. Пока у тебя рука двигается, пока голова направляет свою энергию на движение твоего пера, ты будешь продолжать всё это делать». И так оно и было.

И конечно, количество сочинённого… Не «сочинённого», а количество воссозданного, когда она из темноты выуживает правду бытия, это необыкновенно. Это, может… Это составляет, в общем, достаточно большое собрание сочинений.

Кроме того, кто, как не она (опять же, со Славой Амирханяном) занималась изданием четырёхтомника Арсения Александровича Тарковского. Я так сейчас ещё и не знаю, закончена ли вся редактура, редакторские правки папиных рукописей.

Причём, идей было много, потому что от Арсения Александровича остались даже подлинные, его пальцами напечатанные на машинке, и с его правками тексты стихов. И это замечательно.

Сегодня, если сравнить, допустим, компьютер и пишущую машинку, то конечно, пишущая машинка в сравнении с компьютером – всё равно, что металлическое перо 86-е или 88-е, как тогда говорили, в сравнении, допустим, с самой пишущей машинкой. Но есть же авторы, которые пишут только от руки, а потом перепечатывают. Потому что когда ты водишь рукой, ты идёшь по следу. «Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке», – вспоминаешь строку Арсения Александровича. И вот здесь, если перевести это на то, чем занималась Марина, то она шла по следам, которые открывала. Они были закрыты пеленой времени – она открывала эти следы.

Вот, собственно, наверное, если пытаться воссоздать образ Марины Арсеньевны Тарковской, Мариночки, то можно так и определить – она шла по этим следам. «Приемлю всё, как есть всё принимаю. Готов идти по выбитым следам», – тут невольно вспоминается строчка Есенина. Впрочем, здесь можно и Пастернака вспомнить…

На