Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

самом деле, вот когда начинаешь… когда выходишь на какие-то обобщения, то строчки, записанные великой поэзией, как-то сами собой начинают возникать, потому что всё равно всё идёт об одном. И Марина занималась… Слава Богу, ей, ну, будем говорить, Господь Бог послал эту работу. Я думаю, что Марина прожила такую большую жизнь, причём, творческую, ежедневно творческую, только потому, что она занималась творчеством. Это уже обращение ко всем людям. Когда я слышу фразу: «Уйду на пенсию и отдохну», – что значит «отдохнёшь»?! Человек, вообще-то говоря, пришёл на эту землю трудиться. Об этом сказано, между прочим, в Книге Книг – в Ветхом Завете. С этого начинается всё движение пророков или, там, Пятикнижие Моисеево. И там есть заветы, без которых человек – никто. И вот этот путь, который тебе дан и который должен быть непреложен, ты его должен выполнить. И Марина этот завет выполнила до конца. Наверняка, если бы она была жива, то сказала бы: «Ну, Юрка, ну, ты наговорил обо мне…» А потом бы стала вдруг внезапно, загибая пальцы, говорить: «Я ещё не написала об этом, об этом, об этом, об этом, об этом…»

Я не говорил о её дочке, но вот её дочка – она… Ну, не каждому дано быть… Естественно, Тарковские – вариант… это редкий случай. Арсений Александрович Тарковский – тоже. Но вот удивительно, что дар пришёлся… сконцентрирован в Мише Тарковском как писателе.

Но вот я представляю, так сказать, перед собой портрет Кати – я думаю, что Катя, её творчество, вообще её жизненный мотив… А Катя много пережила – к сожалению, обстоятельства так сложились, что она, практически, по существу, с малого возраста не имела возможности общаться со своими детьми. Ну, я сейчас не буду подробно рассказывать, потому что это взрослые люди. Когда-нибудь им придёт в голову отыскать свою маму – когда-нибудь, когда они начнут обретать тяжесть жизни, и философия жизни станет частью их же бытия. Но вот Катя… Но Кате довелось ухаживать за своей мамой. Я думаю, то, как она это делала, в этом было её творчество, это было её бытие. Если Марина записывала в строчки свои впечатления, то Катя записала свою жизнь и писала свою жизнь самой жизнью. И то, что Марина оказалась в последние месяцы в условиях, когда она была окружена любовью, я думаю, что она осознавала это. Потому что мы же не знаем, что такое слух человека, что такое его память и что такое его слова. Мы до конца не можем себе представить, формулирует ли человек в слова то, что проносится вихрями в его памяти собственной, в его душе, в его голове. Но то, что Катя дала ей возможность прожить последние месяцы, недели, дни, часы в обстоятельствах любви, – я думаю, что это… Могу только сказать так: Кате это зачтётся. И Катя не раз будет ещё возвращаться к этим дням, и вспоминать, и думать, что… Вот это было её. Да, она не пишет книги, но вот это было её творчество. Вот так я бы сказал.

Можно считать, что рассказ мой довольно сумбурный, потому что многие расскажут гораздо подробнее. Я полагаю, что Слава Амирханян расскажет о том, как они работали с Мариной Арсеньевной, с Мариночкой. Я думаю, что Миша тоже много расскажет про свою маму. Полагаю, что и Катя сможет рассказать какие-то подробности, о которых мы не догадываемся. Но я, когда вспоминаю эту семью, и Марину, и Сашу, с которыми я, конечно, общался гораздо чаще, чем с Мишей или с Катей, я это вспоминаю как невероятный кусок счастья моей собственной жизни. И какое было счастье позвонить! Витальевич подходит к телефону… «Да, я слушаю!» – говорил он. И я говорил: «Саш, заехать можно?» – поскольку мой путь лежал от Красной Пахры через район Тёплого Стана, Беляево. – «Да, конечно, приезжай!» И эти необыкновенные посиделки на кухне, когда абсолютно бесхитростный какой-то ужин, но вот эти бесхитростные такие посиделки и разговоры, и разговоры, и разговоры, и разговоры… И какое это было счастье, когда мы с Сашей разливали коньяк, а Марина говорила: «Саша, тебе нельзя!» На что Саша говорил: «Марин! – дальше шла пауза… – Юр, наливай!» Вот на этом я и закончу. Спасибо.

Максим Суханов: «Какие-то фильмы меня „драконят“, а кто-то к ним остаётся равнодушным»

Н: Как вы познакомились с Александром Кайдановским?

МС: Вы понимаете, думаю, что кто-то из ассистентов режиссёра – именно его ассистентов – предложил меня попробовать на вот эту роль… Я забыл даже, как назывался фильм.

ЛН: «Восхождение к Экхарту».

МС: Да. И, собственно, пробы происходили дома у Кайдановского, я приехал к нему в гости. Вот, собственно, и всё.

ЛН: То есть в ту самую квартиру с чёрным потолком и ангелами? Были там внутри?

МС: Да, я был внутри. Я был там два раза.

ЛН: Второй раз – после этих проб или до?

МС: Второй раз – после этих проб.

ЛН: А до того вы с ним не общались? Первая встреча состоялась на пробах?

МС: Да. На пробах была наша первая встреча. То есть я много, естественно, о нём знал. И, допустим, педагоги Щукинского училища, которые с ним были дружны, много рассказывали о нём. И вообще о том курсе рассказывали – о нём и ещё о каких-то людях. Поэтому, скажем так, я был подготовлен! (Смеётся.)

Собственно, я пришёл на пробы. Единственное, что я могу помнить из собственных ощущений – что, в общем, когда сами пробы стали происходить (а я не знаю, это то ли пробы, то ли притирка, то ли репетиция), что-то я себе не очень нравился в том, что я делаю. Вот эти ощущения я помню. Поэтому моё предположение о том, что вряд ли меня утвердят, было как-то с самого начала – ну, я имею в виду, когда я уже оттуда вышел. Ну, вот, собственно, и всё.

ЛН: Снимали эти пробы?

МС: Не помню.

ЛН: Вы играли собственно сценарий или импровизировали?

МС: Нет-нет, это были сцены из сценария, да. Это точно было из листков.

ЛН: И именно на главную роль?

МС: Да.

ЛН: Скажите, пожалуйста, вы полностью сценарий читали?

МС: Нет.

ЛН: А каковы ваши впечатления о том, что вы играли? Киноязык Кайдановского многие считают энигматичным, очень сложным. Вы что-то поняли? Вам было интересно? Почувствовали что-то?

МС: Да я, вы знаете… Как вам сказать, что я что-то особенное почувствовал тогда?