Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

Но я вам сразу должен сказать, что я никогда не был поклонником Тарковского…

ЛН: Я понимаю. Наш разговор сейчас всё-таки без связи с Тарковским.

Валерий Суриков (ученик Кайдановского) когда-то мне рассказывал, что история того, как Александр попал в картину «Свой среди чужих, чужой среди своих» – какая-то особенная. Что она заслуживает отдельного внимания.

АА: Нет, ничего такого не было…

ЛН: Сам Суриков умер вскоре после этого нашего разговора и не успел рассказать подробнее. Вы ничего не помните об этом? Или это было сугубо между ним и Михалковым?

АА: Нет, я думаю, что это было между ними… Была ли там какая-то интрига и в чём она заключалась, понятия не имею.

ЛН: Вы вообще с Кайдановским часто встречались?

АА: Нет. Вот в первое время почаще, когда он здесь рядом жил, где-то в переулках арбатских. Какая-то странная была квартира на первом этаже, через которую проходила лестница. То есть она куда-то дальше шла, там стена была заделана. Вот под лестницей под этой с провалившимся полом стояла колясочка, где спала их дочка.

Потом ещё он жил… последняя его эта квартира – комната, эта странная чёрная комната с колонной – она находилась рядом со школой, где мои дети учились, буквально соседний дом. Мы иногда даже встречались, а когда встречались, я к нему заходил. Иногда договаривались заранее.

Потом на каких-то фестивалях тоже оказывались вместе – на «Кинотавре». Не помню, где ещё. Однако, не более того. Никаких серьёзных творческих бесед никогда не вели, поскольку тот мир, который ему нравился, был, в общем-то, мне не очень близок. Вот и Тарковский, да и вообще кино такого свойства, где нужно пропускать всё через голову, меня никогда не волновало и не трогало. Так сказать, снимаю шляпу, понимаю, что это замечательно, что есть огромное количество людей, которые ему поклоняются, но это, что называется – «другая группа крови». Тут ничего не поделаешь.

ЛН: А вас удивило, когда он вдруг из артистов внезапно ушёл в режиссёры?

АА: Нет, не удивило совсем, потому что я понимаю: во-первых, то, что ему предлагалось, и то, что он играл – это всё время было в конфликте… Ну вот была история с «Пиковой дамой»… Он же начинал сниматься…

«Пиковую даму» начинал снимать Миша Казаков. И я Мишу там встречал, в этот период, тоже случайно, несколько раз, и он все время жаловался и на продюсера, и на студию, что совсем не то ему предлагают, совсем не так видят это произведение, а потом вообще – что все ему говорили, что не стоит с этим связываться, что «Пиковая дама» – это вообще тайная недоброжелательность, это какая-то мистическая история, вокруг неё всё время какие-то странные ситуации, вокруг этого произведения, лучше за него не браться. Ну вот.

А потом, по-моему, в аэропорту, не помню, где, встретил Кайдановского, который ехал, кажется, в Петербург (насколько я смутно помню), где ему, вроде бы, было предложение… Или это было его предложение… Во всяком случае, он показал какую-то пухлую лохматую папку, в которой были какие-то его мысли по поводу картины. Ну, в общем, он ехал, вроде как, на переговоры. Но ничем это не кончилось. Видимо, его предложения были до такой же степени малоинтересны руководству, как и то, что собирался делать Казаков. В общем, ничего не состоялось.

Потом, когда наступили жизнерадостные весёлые времена, он снял эту картину про керосинщика. Но я говорю: это совершенно не моё дело. И я помню, что на каком-то фестивале… А я тогда во Франции много работал – одну картину снял как режиссёр, и сценариев у меня, по-моему, три там было написанных. У меня французский свободный. И в Италии потом я ещё много работал – это когда здесь было безвременье, бог знает что, когда свалилось – в кино, я имею в виду. Ну не только в кино.

И вот Маша Мериль – такая актриса французская, которая, на самом деле, из российского дворянского рода, у неё две сестры, которые работали тоже в кино, но они по-русски говорили, в отличие от Маши, потому что её мама поставила твёрдо: «Никаких контактов с Россией! Не надо тебе знать язык! Значит, наплевать и забыть». Ну, и когда пошла мода на перестройку, Маша, значит, очень быстро себе двойную фамилию сделала – забыл уже, какая-то дворянская известная фамилия у неё была. Но сейчас она опять вернулась к своей прежней, и даже, более того, она успела выйти замуж за… Такой известный французский композитор, недавно умер – вот она стала его вдовой.

А на тот период она очень интересовалась Россией, даже организовала общество «Париж – Петербург» и была в жюри какого-то фестиваля, где был этот самый «Керосинщик».

ЛН: Это фестиваль в Авориазе, я полагаю…

АА: Не помню уже сейчас. В общем, она была в полном восторге от картины. Он там какой-то приз получил – как она говорила, с большим её участием… Однако, немножко зная Машу, не думаю, что её участие могло быть решающим, потому что она так старалась быть в середине течения – не просто по нему плыть, а ещё быть загребной. Вот. Но помню, что она восторженно про него рассказывала.

ЛН: Один из ключевых вопросов, который я вам хотел задать, как раз связан именно с «Женой керосинщика». Олег Шишкин, да и сам Кайдановский, если я не ошибаюсь, где-то упоминают, что в рождении этой картины вы сыграли некоторую роль. Не то, что она основана совсем на…

АА: Я?

ЛН: Да. Якобы ваша идея легла в основу – сюжет про двух братьев. Была ли у вас такая задумка?

АА: Не помню. Могло быть, но… Очень часто, когда болтаешь, разговариваешь, какие-то идеи приходят в голову. Никогда не думал их, так сказать, фиксировать и «засталбливать». Так что могли быть какие-то такие разговоры, но…

А картину я, честно говоря, не видел.

ЛН: Вы не смотрели её?

АА: Нет, потому что по восхищённым рассказам Маши я понял, что это совершенно не моё – особенно те сцены, которые она с восторгом пересказывала.

ЛН: Вы сказали, что вам был чужд этот мир Кайдановского. И упомянули Тарковского… А давайте всё-таки про мир Кайдановского – не артиста, а режиссёра: чем конкретно этот мир характеризуется? И чем он вам чужд? Что именно в нём отталкивает?

АА: Ну вот эта, во-первых, рассудочность и отсутствие