Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

переписывал, что-то на машинке, что-то от руки – какие-то его соображения по поводу будущей картины. Но я думаю, что они пришли в не меньший ужас от его предложений, чем Михаил Михайлович, который всё-таки был… и театральный опыт имел…

В то время было практически невозможно артисту просто так взять и запуститься с картиной. Нужно было иметь формальное режиссёрское образование. И этот самый Тарковский взял курс на Высших режиссёрских курсах только ради Кайдановского. Там, по-моему, чуть ли не один студент у него был – Кайдановский. То есть задача состояла в том, чтобы дать ему формальную возможность получить диплом и снимать как режиссёру. Потому что у него была бы бумажка, что он закончил Высшие курсы сценаристов и режиссёров – это то же самое, что ВГИК. Но поскольку у него одно высшее образование – актёрское – есть, то второе – вот это вот курсы эти.

Так что это не то, что он, там, чему-то учился, что они, там, сидели… Что за партой сидел Кайдановский, за столом стоял Тарковский и, стуча мелом по доске, рисовал ему мизансцены. Ничего такого не было, была соблюдена некая формальная акция, которая дала Саше возможность легально существовать в профессии. Так что это не то, что «Сталкер» его к этому побудил. Просто в Тарковском он нашёл родственную душу, во-первых, и, во-вторых, человека, который мог ему реально, физически помочь.

ЛН: А есть основания помогать, что Кайдановский делился с Тарковским какими-то постановочными планами? Может быть, он вам что-то говорил что-то в духе: «А вот Тарковский мне сказал…», нет?

АА: Нет. Я говорю, здесь была проведена такая, так сказать, граница негласная. Мы как-то с ним об этом никогда не разговаривали. Никаких не было бесед о творчестве – никаких «мне Тарковский сказал»…

Тарковского мы с ним вообще не обсуждали никогда. Темы этой не было. Просто я знаю, как это… Я там на курсах некоторое время тоже поработал – я просто знаю, как это было с его обучением Кайдановского. Ну, в общем, это была чистая формальность.

ЛН: Но ведь это же так и не закончилось всё-таки, правильно? Соловьёв взял этот курс, в итоге, а Тарковский уехал, как я понимаю.

АА: Да, да. Тарковскому это не было интересно. Ему было интересно дать возможность Кайдановскому получить формальное – не моральное, а формальное – право снимать как режиссёру. Потому что было много желающих, особенно в то время. Они даже снимали!

Там же была масса картин, которые снимались – ну, отмывались казахские, татарские нефтяные деньги какие-то. Они, таким образом, запускали кого попало, деньги там эти «промывались», прокатывая через это всё, потом картину бросали…

Я помню, когда я был у Данелии в худсовете его объединения, пришёл какой-то человек, бывший осветитель, как потом выяснилось. Он снял боевик какой-то – причём, снято всё было, озвучено, с музычкой, всё… Там история на корабле, некие страшные бандиты попадали на этот корабль, и героические, случайно там оказавшиеся… не помню, кто это был – какие-то лихие курсанты. Ну, и дальше у них – сплошное мочилово: стреляли, красиво падали с борта в воду, вода окрашивалась в красный цвет, красавицы… Ну, в общем, весь набор такого вот… экшна, что называется.

Всё это было совершенно безобразно снято и сыграно, но было сделано, и Данелия теперь просил – бесплатно! – просил: «Заберите, и просто отправьте в прокат куда-нибудь, куда угодно!» Так и не смог пристроить – до такой степени это было… Но официально в прокат картину не взяли, официальный был мотив – что это режиссёр, который, в общем, не имел формального права этим заниматься.

ЛН: А почему для объединения Данелии это было важно?

АА: Он надеялся, что мы её возьмём, объединение себе возьмет…

ЛН: И назовёт своей?

АА: Да, якобы это произвело объединение Данелии. Ну, может, там, чего-то чуть-чуть подправит, подчистит, потому что чудовищные совершенно были вещи по безграмотности… И, таким образом, он, значит…

А ему [экс-осветителю] нужно было не заработать, ему нужно было… Заработать он и так заработал, потому что денег там достаточно было. Ему нужно было какие-то curriculum vitae записать – «режиссёр, снявший вот такую-то картину, которая была в прокате и чего-то получила, не получила – не важно». В общем, он привёз её нам, чтобы стать легальным, выйти из подполья.

ЛН: У меня финальный вопрос именно на эту тему. Я понимаю, что творческие вопросы вы не обсуждали. Но меня завораживает образ керосинщика. Одно дело – история про двух братьев – это можно придумать, но вот такой очень изощрённый такой род деятельности… Сама по себе эта идея – создать героя, который развозит керосин по городу, продаёт керосин… Вас не заинтересовал этот персонаж? Вы об этом никогда ни слова ему не говорили?

АА: Нет, нет, нет, нет.

ЛН: Это не может быть вашей идеей – вы говорите, разве что про братьев могли упомянуть в каком-то разговоре?

АА: Нет, нет, нет. Про братьев была картина у Дыховичного. По-моему, короткометражка, ещё когда он тоже на Высших курсах учился. Не знаю, была там связь какая-то или нет… У него, значит, два брата. Одного из них играл Ромашин, а второго – я не помню, кто. В общем, это два брата, которые жили в одном доме. Такая очень эстетская картина. И один из братьев – играл Ромашин – значит, такой интеллигент, ностальгирующий. Там какая-то фотография всё время его жены, то ли покойной, то ли нет, стилизованная под XIX век. А второй, наоборот, очень земной, который хотел вокруг этого дома построить для себя что-то. И поэтому конструировал из труб такую… ну, типа, как леса строительные. И вот он собирался весь этот дом, мирок этого интеллигента, окружить вот этим. И какие-то смешные тоже были сцены, когда этот, там, что-то перебирал, какие-то письма, в это время за окном крик, и, значит, этот самый брат падал, летел, брякнулся со своей этой конструкции… Ну, а потом опять карабкался вверх.

Не помню, какой там был финал у этого – какой-то открытый, как у таких фильмов полагается. Но это тоже была история двух таких антагонистичных родных братьев. Родители там даже не упоминались, а упоминалась только вот эта вот таинственная жена персонажа, которого Толя Ромашин играл.

ЛН: Вот мы поговорили про «благословенные – не благословенные времена». Вы были далеки от диссидентства, как вы сказали, но Кайдановский-то был склонен к нему, да? О том, как он