Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

какой-то смысл. Все остальное – это было «взгляд и нечто»: «Это вот, братец ты мой… Тут… Это оно – о! Ага… Ты что думаешь? Нет, это, там… Ну, конечно, копнуть если, ну… Есть ли смысл? Зачем, старик?» – ну, такое вот.

А потом уже второй курс – каждый уже учится по той специальности, по которой он поступил, но успев потрогать руками всё кинопроизводство в буквальном смысле. Именно своими ручками, ножками, глазками!

И это потрясло меня именно – что не было ни одной внятной истории. Ни одной! Кто-то постарался быть смешным, кто-то – страшным, но понятным – нет… «Я буду понятен? Это не комильфо».

ЛН: Я правильно понимаю ваш посыл в данном случае: засилье амбивалентности – это беда, и стоит учить режиссёров быть конкретными, верно?

АА: Да нет, наверное, нет… Вообще, как сказать… Учить надо ремеслу. Научить придумывать – невозможно. Можно научить добротно делать экранизации, добротные такие, не… «подстрочники», условно говоря. Вот этому можно научить. Как очень хорошо кто-то из великих сказал, что такое перевод поэзии – это именно «персидский ковёр с изнанки». Рисунок есть? Есть. Значит, вроде, переведено. А с той стороны (посмотришь?) – «Ё-моё, вот, оказывается, как это было! А я это говно смотрю!» Это такой «подстрочник», такая экранизация. Вот такому можно научить. А чтобы это переводить с языка на язык (с языка литературы и поэзии на язык кино), вот это уже надо уметь придумывать. В этом смысле у меня такой есть… не знаю… род недуга – я каждые примерно два года перечитываю «Войну и мир». Причём, подробно, листая странички, прочитывая всё. Кажется, что я её знаю уже почти наизусть – каждый раз что-то новое нахожу. Каждый раз, хотя прочитал уже раз тридцать. Сейчас как раз в этом процессе нахожусь. С большой тоской уже на третьем томе, понимая, что всё вниз идёт, и потом придётся чем-то ещё перебиваться. Вот.

Так вот, он до такой степени видит, что он пишет, до такой степени это стереоскопично… И поскольку я знаю текст, уже начинаю смотреть, как это сконструировано… Это сконструировано, при этом! Но как эта конструкция идеально спрятана, как всё перетекает одно из другого, нет ни одной функциональной сцены! Вроде, они функциональны и должны быть, там сюжет же надо рассказывать – что происходит, от чего и почему… Но как они все при этом, герои, движутся параллельно друг с другом, переплетаясь, а иногда автора обгоняют. Это же известная классическая история, когда он… Толстой же вставал в четыре утра и садился писать – до тех пор, пока семья не просыпалась, все не вставали пить чай, там, часов в восемь. Тогда Толстой спускался, значит, к чаю, и уже начиналась другая жизнь. И вот он однажды спустился весь в слезах к чаю. И на вопросы, в чём дело, он с ужасом сказал, что выкинул Наташу. Этого у него в плане не было. Но вот эта история с Анатолем – пришлось, хотя он не хотел этого. Ну, по логике характера он не мог – что до такой степени полная жизни и «пора, пора», «пора пришла, она влюбилась». «Как в землю падшее зерно»… Не могла она целый год просто так вот спокойно ждать – «помни свято, жди солдата».

ЛН: Причём, это же ещё во многом надиктовано жене, не то, чтобы написано своей рукой… Какое качество мышления должно быть – это что-то невообразимое!

АА: Нет, он многое писал. Жене – это уже поправки когда… Причём, поправки такие, что в типографиях вообще отказывались с ним иметь дело. Потому что ему посылали гранки, гранки приходили исчёрканные так, что нужно было весь набор выкидывать. А это тогда вручную набирали, линотипов не было – значит, опять по новой набирать, по буковкам. Опять собрали, опять послали… А граф через три месяца присылает – там всё исчёркано, ни одной строчки не осталось. Конечно, выли волками. Особенно когда это печаталось в журналах, как «Анна Каренина», глава за главой – значит, к сроку надо успеть выдать. Всё, вроде, сделано, написано, присылают ему – все перечёркивает. Уже тираж надо выпускать, а тут приходится всё перековыривать.

Ромм это ещё просто как пример показывал – эту вот сцену, когда Долохов пьёт бутылку рома, сидя на подоконнике и свесив ножки туда, наружу. Сцена написана просто как раскадровка! Там ничего не надо играть! Всё, всё-всё-всё написано у автора. Остаётся только органично текст произносить, которого очень немного – всё остальное в действии. И это, практически, начало романа, когда он представляет героев всех. Но представляет в действии, да ещё в каком, ещё в каком активном, в каком ярком, в каком контрастном к салону Анны Павловны Шерер, который тоже блистательно написан.

ЛН: Да, это фантастика… Мы заговорили с вами ещё и по поводу перевода. Смотрите, мы коснулись проблемы критики и проблемы перевода. Получается, что действительно ваши коллеги из Франции имели дело с чудовищным переводом Шекспира, с чудовищным переводом «Доктора Живаго»…

АА: Да.

ЛН: Но перевод – это же, в общем-то, в каком-то смысле, вынужденное зло. Они не могут выучить русский. Перевод может оказаться хуже или лучше, но может ли он быть конгениальным?

АА: Конгениальным должен быть переводчик.

ЛН: И это возможно, вы думаете?

АА: Я думаю, что возможно. У нас Пастернак переводил Шекспира. Я не знаю, так сказать, конгениален ли он Шекспиру, но, во всяком случае, это сопоставимо. Это не внук Гюго, который сам ничего не написал. У меня и к Гюго большое подозрение, как, вообще-то, ко многим французским литераторам. Меня совершенно потрясла и до сих пор потрясает – там есть сцена в этих «Отверженных», которая считается у них… Когда Жан Вальжан, главный герой… Там, значит, какой-то (я уже не помню, там, детали)… в общем, какой-то молодой человек, ему знакомый, попался на краже, а Жан Вальжан – он же такой здоровый… В общем, он за ним гонится – значит, блистательно, с точки зрения Гюго, написана погоня. Потом он его нагоняет, валит на землю, ставит колено на грудь и произносит: «Как ротационный вал машины затягивает фалды фрака заплутавшегося юнца, так и прелесть лёгкой жизни…» – это пробежав сто метров, повалив его на землю… [Часто дышит. ] «Как ротационный вал…» Это до такой степени не видеть вообще того, что ты пишешь… И вот, значит, такие громоздятся фразы: бу-бум! – кусок мрамора, бу-бум! – гранита, оникса – бу-бум! И вот, значит, из