Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

АА: Да. Они с [братом] Германом вместе писали. Просто нормальный капустник, с современностью там перепутано… Кто-то бросается в Патриарший пруд с криком «Не могу молчать!», как эта… Андреева, что ли, в газете «Правда» писала… Нина Андреева, «Не могу молчать», что-то такое… Вот, значит, такого типа там всё. Психушка страшная, чудовищная, сталинская… В ней двухъярусные кровати, стонущие пациенты… Не та шикарная больница, в которой лежит этот самый Бездомный…

ЛН: С вашего позволения, давайте вернёмся к Кайдановскому… То есть никогда и ничего о планах?..

АА: Нет, нет. Даже о «Керосинщике» мы ничего не говорили никогда. Он, я думаю, прекрасно понимал, что это совершенно не моя группа крови, так же, как я прекрасно ощущал, что ему малоинтересно то, чем я занимаюсь или собираюсь заниматься. Допустим, Данелия, Феллини – вряд ли это его интересовало.

ЛН: Меня особо интересует, сколь существенно он менялся как человек, как личность и артист. Совершенно очевидно, что человек, который снимался в «Свой среди чужих», и человек, который снимался в «Сталкере», а также человек, который снял «Жену керосинщика» – это будто бы очень разные люди. Он менялся и в общении, может быть?

АА: Нет. Я думаю, что нет. Значит, повторяю, что это один и тот же человек, просто разные грани одного и того же. Он не превращался. Не то, что вот он из этого сосуда превратился вдруг в ящик или в букет. Он такой и был. И ему, вероятно, судя по нашему с ним общению, было со мной довольно комфортно, когда он был этой стороной, и мы этими сторонами совпадали. То есть, мы отражались одинаково, и блестели одинаково, и были тупы одинаково, но, во всяком случае, всё это было легко. А вот если бы развернуть, там уже могли бы возникнуть какие-то антагонистические противоречия, которые… Ну, человек достаточно умный понимает, что спор о том, гениален ли Тарковский и есть ли вообще что-нибудь лучше него смысла не имеет. Это то же самое, что с Ритой Тереховой на эту тему, например, спорить. Она это точно знала – ну, и ради Бога, она с этим жила. Не знаю, она сейчас физически существует или нет, но, в общем, когда она ещё была, так сказать, в нормальной форме, я помню её речь на одном съезде (или пленум какой-то был Союза). Там она произносила слова в защиту Тарковского (не помню уж, по какому поводу). В общем, это была такая страстная кликушеская речь… Понятно было, что там не то, что возражениям – там даже обсуждению это не подлежало. Потому что речь шла о причисленном к лику святых, и ответ тем был, кто робко пытался сказать, что, может быть, не всегда и не во всём…

Я говорю, Саша до такого не… Во всяком случае, в моём с ним общении никогда такого не было. Прекрасно устраивалась та территория, на которой мы сосуществовали. И дурака валяли, и всякие смешные истории были какие-то.

Например, мы… У нас «Свой среди чужих» – там он играл, значит, Лемке, и в фильме была такая сцена, в которой ещё какие-то бараны паслись на краю леса. И Саша какого-то барана нашёл, который очень охотно бегал, и он изображал Карацупу легендарного – взял у кого-то винтовку, и, значит, они вдвоём этого барана на поводке. Он там носился с воплями, как пограничник Карацупа. Ну, такие вот, с лёгкостью исполненные «капустные» хулиганские вещи…

Ещё он как-то купил кепку «аэродром» (там продавались такие грузинские), тоже в ней с удовольствием ходил и сказал, что будет в Москве её носить, но, правда, по-моему, так и не собрался или вообще там на съёмках оставил. То есть какие-то совершенно мальчишеские весёлые проявления ему не были чужды, очень ему в этом было легко и удобно. Но я понимаю, что это, так сказать… это не «экспортировалось» в другую сторону. Там он вряд ли мог себя так вести, да и не хотел, наверное. Потому что это был какой-то другой мир. Другое содержание кислорода в воздухе, и вообще воздух из чего-то другого состоит. Там всё было… Я не говорю, что оно хуже или лучше – это не тот способ… То же самое: как сравнивать, я не знаю, Феллини с Висконти. Это разное!

ЛН: Я понял. Вы сказали очень заинтересовавшую меня вещь в контексте Дыховичного. Вы сказали, что у него был открытый финал, «потому что так полагается в таких картинах». Почему «полагается»?

АА: Ну… Нужно быть сложным. Нужно быть сложным. Нельзя быть однозначным. Нельзя…

Знаете, вот это вот тоже: я у молодых читаю сценарии или короткометражки, иногда приглашают на Высшие курсы… Все хотят быть понятыми, но смертельно боятся быть понятными. «Лучше я буду непонятым, но страшно, если я буду понятен; я должен быть таинственным, я должен быть многослойным, я должен быть непростым». «О чем эта картина?» «Ну, видишь ли… Это… Я не могу это сформулировать… Это… Это, наверное, такое вот экзистенциальное чувство одиночества человека в толпе. Но толпа состоит из таких же, как я. Но при этом… Вот что-то вот такое, вот об этом картина». А там пять кадров – сидят, в шахматы играют… Но вот хочется быть вот таким вот.

И интересно – я преподавал в кубинской киношколе. Она очень интересно придумана. Не знаю, существует она сейчас или нет… Потому что раньше там… Там очень хорошие, кстати, преподаватели были, потому что леваки со всего мира ехали туда преподавать, несмотря на то, что платили копейки – просто было интересно. Я тоже поехал.

Первый курс… Там сценаристы, операторы, художники, звукорежиссёры – все профессии. И в конце первого курса каждый показывал несколько короткометражек: одну – в которой он сценарист, другую – в которой он режиссёр, третью – где он актёр, четвертую – где он записывал звук. То есть, они все каждую профессию обязаны были «потрогать руками» друг с другом.

Благо, школа была в сорока километрах от Гаваны, общественного транспорта вообще не было. Там были хорошие условия для проживания – у каждого своя комнатка с душевой, с кроваткой, со шкафчиком – в общем, лучше, чем общежитие любого театрального вуза у нас. И, в принципе, они с утра до вечера только там и толклись. Всё время кто-то снимает – утром, днём, вечером, ночью всё время чего-то снимает.

И вот потом, в результате, около сорока картин надо посмотреть коротеньких. Из них была всего одна, в которой был