Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

Саша – у него с юмором всё-таки было получше. Но всё равно вот эта, как сказать… мрачная сторона бытия… И вообще он, в отличие от Тарковского, который был человеком цельным… Саша был, если можно так сказать, «гранёным». Причём, грани эти были не как в стакане – они были разные. Какие-то были просто – как в водочном; где-то были какие-то очень сложные, витиеватые рисунки; на другой грани могли быть даже какие-нибудь, не знаю, каббалистические знаки. В общем, всё было очень намешано.

Близко знавшие его люди или, там, сокурсники изумлялись, что он был совершенно невероятным драчуном. Была история – по-моему, Филатов мне это рассказывал – что они на Трифоновской, когда жили там в общежитии, частенько ходили в район Рижского вокзала, где можно было… Там продавалось… Цистерны приходили с чудовищным разливным вином – просто в цистернах привозилось, и там можно было по дешёвке выпить, у охранников нацедить. Особенно поздно вечером, когда уже магазины закрывались, а хотелось продолжить праздник. И там, значит, они как-то нарвались на какую-то компанию. Были Филатов, Боря Галкин и Кайдановский. И его совершенно… Ну, Боря Галкин – он такой спортивный, в общем, говорит: «Это меня, – говорит, – удивило: я в драке этой был совершенно… ну, не то, что лишним, но как спортивная единица ценности не представлял. То, что вытворял там Кайдановский, – говорит, – меня это совершенно изумило. Значит, если шли разговоры о Пушкине, о Возрождении… И вдруг в таком нормальном, абсолютно бандитском мордобое оказался чрезвычайно искусен, агрессивен». И в общем, они – мало того, что измолотили этих контрагентов, которых там было, по-моему, четверо, так они их даже в милицию сдали. Потом выяснилось, что у Саши несколько таких историй было с драками, даже с приводами в милицию. Даже в театре были какие-то неприятности, тоже с этим связанные.

То есть, вот эта вот совершенно неожиданная, никак, вроде бы, с ним не вязавшаяся, если ты общался с Сашей только на каких-то светских мероприятиях – на премьерах или, там, в чудных беседах о литературе, о классической музыке в его странной квартире, где у него имелось огромное количество пластинок с классической музыкой и со всякой разной… Книжки, которые там… Вот у меня до сих пор хранится – он мне подарил, по-моему, когда в экспедиции были на «Свой среди чужих» – он там где-то нарыл (по-моему, в Грозном, когда мы снимали) два томика «Дневника писателя» Достоевского, которые у нас не издавалось в то время. Они у меня, значит. С его лёгкой руки, там «Бобок», ещё чего-то – то, что у нас вообще не возникало. И вдруг рядом с этим выясняется, что, так сказать, он был способен вот на такие, абсолютно никак не вяжущиеся с его эстетским, интеллигентским образом поступки… То есть, я говорю, что вот эта вот сложность его существования – она, в общем, быть может, уникальным этого персонажа и делала.

ЛН: Очень подходящий эпитет вы нашли – «гранёный». Вы эти грани как-то могли бы назвать?

АА: Ну вот одна – это такое абсолютное, так сказать… ну не то, что хулиганство, а… такое вот умение… Ну, такое… ну, как сказать – такое серьёзное мужское начало, идущее ну просто к самым корням, не знаю, бытия человеческого – когда вот возможность за себя постоять, и идти до конца, и драться с кем-то, значит, плечом к плечу, спина к спине. Вот это всё… Он же из казаков, и очень этим гордился. Из Ростова, который город, в общем – никогда не был таким… Это не Петербург и не Царское Село, а, типа, такой вот – что-то ближе к Люберцам, наверное.

ЛН: А про множественность и многогранность талантов? То есть с одной стороны – артист, с другой – режиссёр… Мне кажется, что у него, помимо названного, недюжинный литературный талант. Вы читали его сценарии, которые так и не стали фильмами? Потом – поэтические переводы… Кроме того, как я понимаю, он что-то пел, сочинял песни…

АА: Да, очень хорошо пел, кстати, вот эти вот казацкие песни. Даже в «Рабе любви», там – «Пчёлушка», поют эти… На грузовике едут солдаты – там есть сцена, когда Соловей с Нахапетовым сидят в машине, у них такой… очень интимный разговор, и потом, значит, мимо них проезжает грузовик с солдатами, и они там поют эту песню – «Пчёлушка». Это Саша её привёз.

ЛН: То есть он там не поёт? Голос его не звучит?

АА: Нет-нет-нет, он там не поёт. Просто я помню, что эта песня от него пошла. Никто её не знал – Никита, в том числе.

Саша знал очень много казацких песен, причём не фольклорных, не ресторанного направления, а таких вот – настоящих. И он был настоящим. Вот во всём этом он был настоящим. И вот даже вот эта вот история с дракой – если, там, кто другой был… не знаю, там… сбежал или вызвал милицию. А Саша шёл до конца. Даже если бы, я не знаю, не участвовал бы в этой драке Галкин, а он бы там… они были бы с Филатовым вдвоём, то он, значит, бился бы один. Лёня не то, что, так сказать, трусоват был – просто физически Филатов совершенно не соответствовал этому занятию. А знаете, что у него прозвище было «Каин», у Кайдановского?

ЛН: Да. И это рифмуется с «Женой керосинщика», с двумя братьями. Поэтому этот сценарий, как мне кажется, стоит особняком во всём, что он сделал. А вы другие его фильмы и сценарии видели?

АА: Нет. Как-то, по-моему, и он, и я интуитивно понимали, что, так сказать, это не та область, в которой мы можем быть друг другу интересны. То, что интересовало меня – там, не знаю, та драматургия, которая меня интересовала – условно говоря, чеховская, которая была мне намного ближе… А его, скорее всего, что-то, я не знаю, там – Метерлинк, Гамсун, наверное, вот эта сторона, что-то такое мистическое, такое очень сложносочинённое. И поэтому как-то была такая линия, за которую ни он, ни я не хотели переходить, потому что человеческие отношения были очень хорошими – всегда веселились, когда встречались, какие-то смешные истории рассказывали. С юмором у него всё было в порядке, в отличие от Тарковского. Это я не в вину ему говорю, но