Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

мне быть не только знакомым, но и дружить долгие-долгие годы. Пусть и познакомились-то мы довольно поздно. Казалось бы, когда тебе пятьдесят пять или шестьдесят – в это время трудно рассчитывать на то, что в твоей жизни появятся друзья. Но мы действительно сдружились, быстро перешли на «ты», и я вспоминаю это время как сладчайший отрезок моей жизни, «сладчайшие строфы небесных страниц», как сказал один поэт – Рубен Дарио (ну эти строчки – в переводе).

Трудно… Не знаешь, с чего начать. Ну конечно, разговор идёт в связи с тем, что недавно Марина ушла в другие… в те стороны, о которых никто ничего не знает. В тот мир, о котором никто не имеет представления – есть ли он, мир, так, как он описан в священных книгах. В этом нет ни убеждения, ни противоречия, ни желания сказать «нет этого мира», но хочется верить, что этот горний мир существует. Вспоминаешь пушкинское «туда б, в заоблачную келью, в соседство бога скрыться мне». Ну вот, Марины недавно не стало, она скрылась туда, «в соседство с богом».

К сожалению… Вернее, так я бы сказал: как ни странно, но мы с Мариной виделись, наверное, дней за десять до того, как она попала в больницу, и дальше уже пошёл этот неотвратимый спуск, неотвратимая болезнь, которая поедает человека, когда кончается жизненный ресурс. Но мы с ней успели увидеться, очень хороший был вечерочек – мы вдвоём сидели и вспоминали многих, кто был в её доме, и, конечно, говорили про Сашу Гордона, которого не стало некоторое время тому назад.

Марина – она часть этого древа, которое – какие бы слова найти? – которое растворило в себе невероятную культуру, невероятный дар, и дар этот был возвращён всем, кто имеет навык читать, слышать, смотреть, думать.

Если говорить об Андрее Тарковском (а его, конечно, узнали прежде, чем стало известно, что он сын Арсения Тарковского – знаменитого, выдающегося поэта), то понятно, о какой творческой личности мы все говорим, поскольку кинематограф – более всеядное, в сравнении с поэзией, искусство.

Но сейчас разговор идёт о Марине Тарковской. Я всё думаю о ней – о том, что она была не просто представителем мощного рода. Столько, сколько она сделала для этого рода – сколько она написала, сколько она сохранила, возвратила из архивов, сколько она вытащила из своей памяти… Я могу сказать, что, в сущности, никто не сделал в этом древе столько для сохранения рода и не имел такой способности отдать и рассказать пытливой читающей публике. Столько, сколько сделала она, не сделал никто. Я говорю именно о сохранении, об исторических пересечениях, кто и кем был вот в этом необъятном древе.

И конечно, тут необходимо сказать, что талант никуда не уходит, если человек, естественно, открыт этому таланту, обожжён им. Как говорил в стихах сын Марины, Миша Тарковский: «Я не трогал ваши перья, не вертелся у стола». Но вот это действительно было так. И не будет преувеличением сказать, что он сделался необыкновенным писателем, а пытливые досужие читающие умы – они имеют возможность прочитать его книги. При этом Миша Тарковский пошёл своим путём – действительно «не трогал ваши перья». Он уехал далеко, «в урочища Сибири», как сказано у Мандельштама, и там творит свою судьбу.

Безусловно, конечно, культура, которую стяжал этот род, она никуда не уходила, она оставалась в каждом из представителей – во всяком случае, в каждом из представителей, кто хотел рассказать нечто большее, чем просто заявлять: «Я принадлежу к роду Тарковских!» Вот Марина сделала всё для сохранения этого колоссального явления, имя которому – Тарковские.

По образованию она была литературным редактором. Более въедливого редактора, я думаю, вряд ли когда-нибудь я встречу, потому что я Марине часто давал мои тексты на проверку и всегда говорил: «Марин, посмотри – если что-то тебя там заденет, пожалуйста, только ставь свои галочки или предложения, как поменять». И она, в целом, допустим, определяя текст, давая ему своё, так сказать, качественное название, она всё равно всегда уточняла какие-то отдельные моменты не только как редактор, но и как историк. И это было замечательно. У меня до сих пор где-то есть листочки, где Марина ставила свои замечания. Замечания эти все были не просто ремарки от въедливого какого-то вот «вот сейчас я здесь обязательно выколю какую-нибудь букашку», нет – это были замечания просвещённого человека.

Её книга… Я не знаю вообще, представляет ли человек, что он обладает даром. Нужны какие-то обстоятельства, которые проявляют этот дар. У Марины их было сверх меры, этих обстоятельств.

Вообще, если вспомнить, как неожиданно проявляется вдруг дар человека… Вот живёт-живёт какая-нибудь там деревенская баба, работает на своём огороде, сажает картошку, как-то ухаживает за ней, копает картошку уже искорёженными пальцами, прошедшими через десятки лет жизни, бытия трудного, смотрит на природу, улыбается быть может даже щербатым ртом, а потом вдруг берёт кисть – и вдруг выясняется, что эта старуха невероятно талантливая. И это так. Казалось бы, занимается самодеятельным искусством, даже не подозревая о том, что оно, это искусство, в ней зрело-зрело и дозрело, когда бытие соединилось с рукой и с жаждой обогатить себя вот этой правдой, которая идёт через цвет, через цветовой мазок, через кисть, через бумагу, через холст, может быть.

Я не знаю, подозревала ли Марина в себе действительно выдающегося писателя, но она стала таковым. И это не просто работа редактора – это сохранение кусков истории и очень живых фрагментов бытия, которые она… И эти живые куски, может быть, в своё время были в качестве хроники времени сказаны ей мамой. Есть у Марины рассказ такой, когда мама в зиму, в холод идёт где-то куда-то – то ли за продуктами, покупать, я сейчас не помню… И холод, холод, она замерзает. Постучалась в избу и говорит: «Могли бы вы меня?.. Вот я, там, иду, уже замерзаю и всё…» Но, её, значит… сказали ей в определённой форме, что ей не место здесь и что «сами будем греться». И, как Марина пишет, мама, уходя, сказала: «Ну, здесь ещё будет такой жар, здесь ещё будет так горячо!» – и ушла. Она нашла место где-то в другой избе. Но когда она возвращалась обратно, она увидела это место – это место погорельцев было. Такая вот история.

И этот рассказ у Марины написан в её книге «Осколки зеркала». Собственно говоря, её сохранение памяти началось, как мне кажется, с этой книги. Но, может быть,