Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

всё-таки отправится на операцию, он улыбается. Богомолов акцентирует на этом внимание. Тарковский улыбку даже не показывает – Гальцев виден со спины – его реакцию для зрителей озвучивает Холин. Однако почему Гальцев улыбается? Писатель поясняет: потому что он не может поверить, что отправится на операцию. Холин из книги, в свою очередь, рассуждает по этому поводу крайне озабоченно. У Тарковского, как нетрудно убедиться, эта сцена решена совершенно не так.

Важно, что в фильме мы не получаем ещё одну весьма значимую подсказку, поясняющую не самую очевидную реакцию Гальцева. Для него этот поход – самоволка. Он не может официально отправиться на операцию. Иными словами, он оставляет своё подразделение вопреки уставу для того, чтобы выполнить секретное боевое задание.

Стоит обратить внимание и на обсуждение вопроса о том, кого Гальцев оставит вместо себя. Тарковский купирует данный разговор полностью, но в книге стоит особо обратить внимание на отрывок, включающий в себя обсуждение того, почему замполита оставлять не надо.

Итак, момент выхода Ивана на операцию – это примерно начало третьей трети книги и третьей трети фильма. Как уже отмечалось, прежде скорости были совсем иными, но здесь они выравниваются – произведения будто бы синхронизируются между собой.

У Богомолова операция обсуждается достаточно подробно. Например, Гальцев размышляет: «Я невольно думаю о том, сколько непредвиденных случайностей может быть, но ничего об этом не говорю. Мальчик лежит задумчиво-печальный, устремив взор вверх. Лицо у него обиженное [обижен, понятно, на Катасоныча за то, что тот, якобы, исчез – Л. Н.] и, как мне кажется, совсем безучастное, словно наш разговор его ничуть не касается».

У Тарковского же здесь сон. Иван видит дождь и девочку. Опять-таки, решение такое же как с Машей: нужен женский образ, поскольку никакой сестры нет.

Дети едут в кузове грузовика, и это создаёт невероятное ощущение войны. Тарковский добивается чрезвычайно простыми средствами, например, инвертируя задний план. Сама базовая идея может показаться современному зрителю наивной и поверхностной, но стоит всё-таки потрудиться представить себе, как это воспринималось в шестидесятые годы. Замысел, надо полагать, состоял в том, что войну можно показывать не с помощью танков, взрывов и самолётов, а с помощью детей, которые едут в кузове грузовика или играют на берегу, с помощью лошадей, которые едят яблоки, с помощью разговора у колодца… Войну можно показывать «от противного». Именно потому инверсия приобретает столь выразительное значение.

Лишним доказательством мощи и новизны упомянутой идеи является то, что на «Иваново детство» отозвался статьёй Жан-Поль Сартр. Об этом речь ещё пойдёт впереди, но реакция французского философа, безусловно, сыграла свою роль в судьбе Тарковского, хоть она и была далеко не бесспорной и, в общем, даже не однозначно положительная. Тем не менее, публикация Сартра всё же решала для режиссёра многие вопросы впоследствии.

Однако вернёмся к сюжету. Итак, герои собираются на операцию. У Богомолова здесь невероятное внимание к деталям, к одежде, к немецким сапогам, которые надевают разведчики. Писатель показывает реалии войны: с одной стороны, нет хороших советских сапог, потому все они используют снятые с врагов. С другой, на территории противника нельзя оставлять следы советских подошв.

Иван берёт и немецкие марки – это тоже будет иметь значение в тексте. У Тарковского же акцент принципиально на другом – на предметах и еде: на хлебе, луке, на той провизии, которую заворачивает с собой Холин. Безусловно, режиссёр акцентирует внимание и на внешнем виде мальчика.

Дальше – вновь типовой и невероятный штрих почерка Тарковского: Гальцев включает патефон. Как уже говорилось, патефон – принципиально важный предмет, стыкующий временные или смысловые пласты. Начинает звучать Шаляпин, «Не велят Машеньке на реченьку», но Холин сразу это пресекает: «Ты что, упал?!» Он внезапно будто бы прочитывает, о чём эта песня, осознаёт её символическое значение. Этот довольно-таки простой мужик-вояка – возможно, в том числе и благодаря небезразличному ему имени, звучащему из патефона – неожиданно ощущает опасность то ли предзнаменования, то ли навлечения беды. Иными словами, Холину открывается какое-то метафизическое измерение мира. Трудно в очередной раз не отметить, что этот момент, безусловно, стал своеобразной репетицией или «первым дублем» соответствующей сцены в «Жертвоприношении».

Ещё один фрагмент из Богомолова – Гальцев: «В операции, кроме нас, участвуют около двухсот человек. Они готовы в любое время прикрыть нас, шквалом огня обрушившись на позиции немцев». Очень важное отличие Тарковского – у его героев нет этого ощущения общности, нет двухсот человек, нет армии за спиной, потому что одинокие герои Андрея Арсеньевича находятся на экзистенциальной передовой. Быть может, если бы у персонажей фильма имелось это ощущение, заложенное писателем, экзистенциалиста-Сартра «Иваново детство» бы не впечатлило до такой степени. Но – и в этом очередной штрих почерка режиссёра – все герои Тарковского принципиально одиноки, что не удивительно, ведь одиночество по его мнению является одним их неотторжимых качеств полноценной личности.

Ещё один существенный момент у Богомолова: «Холин вдруг замедляет шаг и, взяв мальчика за руку, ступает правее по воде. Впереди на песке что-то светлеет. „Трупы наших разведчиков“, догадываюсь я.

– Что это? – чуть слышно спрашивает мальчик.

– Фрицы, – быстро шепчет Холин и увлекает его вперёд. – Это снайпер с нашего берега.

– Ух, гады! Даже своих раздевают, – с ненавистью бормочет мальчик, оглядываясь».

Холин соврал. Он питает ненависть Ивана, потому что эта детская ненависть – оружие Советской Армии. Упомянутый мотив очень важен для Богомолова.

У Тарковского сцена решена совсем по-другому. Холин отвечает: «Это – наши. Ляхов и Мороз [внезапно звучат книжные имена – Л. Н.]. За тобой в прошлый раз ходили». Такой ответ тоже, в общем-то, можно назвать кормом для ненависти, но существенно более щадящим и принципиально иным. Не говоря уж о том, что в нём, вероятно, нет лжи. На это Иван замечает: «Похоронить бы их надо». Далее Гальцев крайне кинематографично смотрит на водную гладь – видимо, в ожидании того, что мальчик может пойти обратно. Так или иначе, он хочет удостовериться, что с ним всё в порядке.

Любопытно: мимо Холина и Гальцева проходит группа немцев – это у Богомолова. В книге приведены слова, которые те говорят друг другу. Одного из них зовут Отто. Нельзя не вспомнить, что Отто – это, во-первых, настоящее имя Солоницына (по паспорту он не Анатолий, а Отто). Во-вторых, так зовут и почтальона из «Жертвоприношения». То есть, Тарковский как будто всё время работает в чётко очерченном событийно-смысловом околотке, в котором, положа руку на сердце,