Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

старше девятнадцати, через час нас поведут убивать. Отомстите за нас!» Это делает «игру» пробирающей до дрожи, потому что текст настоящий – подобные слова находили во многих местах, где содержались советские военнопленные.

Происходящее становится достовернее реальности как для зрителей, так и для фантазирующего, в сущности, Ивана. «Игра», которая не менее подлинна, чем летящие с другого берега пули, будто бы мотивирует его на последующие действия. Это всё отражается в мысли Тарковского о том, что правда искусства и правда жизни – это совершенно разные вещи и главное – трудно сказать, какая правда правдивее.

Иван звонит в колокол, раздаётся набат. Герой отпускает верёвку, не дёргает за язык, но набат продолжает звучать, потому что тут сам Иван становится не героическим примером (на что, в сущности, ориентировано большинство военных фильмов), но летящим звуком, который не прекращается. Он становится вот этой совершенно жуткой вестью о войне. Это евангелие наоборот!

В его игру врывается война подлинная, объективная – начинают раздаваться взрывы… И вот в чём состоит едва ли не гениальная идея режиссёра: эта интервенция не разрушает игру Ивана! У героя монолитный мир, где нет ничего, кроме войны, она для него – это норма. Он просто ложится на пол, Иван совершенно спокоен. У взрослых начинается суета – все бегают туда-сюда, ползают по траншеям, кавардак в медсанбате, а Иван не боится. Единственное, что он делает, совершенно хладнокровно – прекращает играть и замирает в ожидании того, когда звуки прекратятся.

Пожалуй, эта сцена едва ли не важнейшая, формирующая весь фильм. Она – апогей, кульминация в большей степени, чем финал. Однако, как она возникла? Как Тарковскому пришла подобная идея? Это очень важно, поскольку у Богомолова ничего такого нет. В то же время, в повести имеется сцена, когда Гальцев с Холиным возвращаются в землянку, и там всё перевёрнуто. То есть, грубо говоря, будто похожие или буквально произошедшие на экране события случились, но всецелом остались за рамками повествования Богомолова. И возможно, почерк Тарковского берёт своё начало как раз с этой сцены, и при этом, она в каком-то смысле всё-таки если не позаимствована, то инспирирована, прочитана между строк в повести «Иван». Но важнейшее обстоятельство, остающееся за рамками внешней канвы кавардака, состоит в том, что Иван верил в происходящее – нападая на шинели, он всё равно проживал подлинную войну.

Далее в кадре возникают иконы. Это опять же рекуррентный образ для режиссёра, который будет появляться в «Рублёве», «Солярисе», «Ностальгии», «Жертвоприношении»…

Любовь Ивана к Холину крайне интересно воплощается на экране. То, что он к нему неравнодушен, совершенно очевидно – скажем, симпатия к Гальцеву артикулирована гораздо скромнее. С Холиным Ивана связывает прошлое и не только. У Тарковского он говорит: «Всё куришь? Кури, кури… От курева лёгкие бывают зелёные». Холин отвечает: «Ну и пусть зелёные. Кому это видно-то?» Иван: «А я не хочу, чтобы ты курил». Вот это важно! Исходя из интонации, из того, как Бурляев отыгрывает приведённые слова, здесь сокрыто безусловное проявление любви и надежды на совместное будущее. У Богомолова же Иван совсем другой, он говорит: «А я не хочу, чтобы ты курил. У меня голова заболит».

Весьма примечательна сцена выхода на операцию, которая в фильме Тарковского наполнена крупными планами. Кроме того, режиссёр очень активно привлекает звучащий мир, реализована чрезвычайно тонкая фонограмма – бульканье, наливающиеся супы, другие нарочито бытовые звуки… Героям неизвестно, что будет дальше. Звучащие малозначительные, казалось бы, события невольно приковывают к себе внимание, потому что, в общем-то, больше в данный момент предельной неопределённости его сфокусировать не на чем.

У Тарковского в этой сцене впроброс звучит фраза, которую произносит Холин, рассуждая о Гальцеве: «Ты бы послушал, как шпрехает – как фриц! Я его весной в переводчики вербовал, а он, видишь, уже батальоном командует!» Не очень понятно, о чём речь. У Богомолова же ясно предельно, поскольку сам Гальцев добавляет после этого: «Это было. В своё время Холин и подполковник Грязнов, послушав, как я по приказанию комдива опрашивал пленных, уговаривали меня перейти в разведотдел переводчиком. Но я не захотел и ничуть не жалею: на разведывательную работу я пошёл бы охотно, но только на оперативную, а не переводчиком». Такая деталь хороша в книге, но, положа руку на сердце, вряд ли нужна в фильме.

Из повести мы гораздо больше узнаём и о прошлом Ивана. Например, писатель рассказывает о том, что сестрёнку главного героя убили буквально у него на руках, а отец был пограничником и тоже погиб. А мать, согласно Богомолову, возможно жива, но пропала и пока о ней ничего не известно.

Вот что в тексте рассказывает Холин: «Видишь ли, то, что он [Иван] делает, и взрослым редко удаётся. Он один даёт больше, чем ваша разведрота. Они лазят в боевых порядках немцев не далее войскового тыла. А проникнуть и легализоваться в оперативном тылу противника и находиться там, допустим, пять – десять дней разведгруппа не может. И отдельному разведчику это редко удаётся. Дело в том, что взрослый в любом обличье вызывает подозрение. А подросток, бездомный побирушка – быть может, лучшая маска для разведки в оперативном тылу… Если б ты знал его поближе – о таком мальчишке можно только мечтать!» Финальное умозаключение поразительно характеризует в том числе и Холина – в каком смысле «мечтать о таком мальчишке»? Как об оружии? Как о солдате? Или как о сыне? Это удачный литературный момент: Богомолов подвешивает данную мысль, а у Тарковского её нет совсем.

Заметим, что в повести у Ивана другая фамилия – то есть он действительно работает, как Бондарев, но настоящая его фамилия Буслов. В фильме этого тоже нет.

Эмоции в книге, как уже неоднократно отмечалось, совсем другие. Однако лишний раз заострить на этом внимание ничуть не лишне, поскольку, проследив за упомянутыми отличиями внимательно, можно сделать массу существенных выводов, относительно героев Тарковского, как таковых. Становится понятно (по крайней мере, так кажется), что именно его интересовало в людях в первую очередь.

Гальцев, как уже отмечалось, просится пойти на операцию вместе с Иваном и Холиным. Он говорит: «А может я пойду?» И у Богомолова он делает это нерешительно, тогда как у Тарковского – пронзительнейший момент! – абсолютно уверенно, жёстко, твёрдо и смело… Однако при этом никто не обращает на его слова никакого внимания, его как будто не слышат.

По сюжету Катасоныча как бы вызвали куда-то (на самом деле он убит), потому пойдёт всё-таки Гальцев. И когда решается, что последний