Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

Она была молода (как и я), поразительно красива даже среди девятнадцатилетних (в отличие от меня), и она была серьезно больна. Это был закат Эры Водолея, и я работал в ночную смену в приемном покое Медицинского центра Калифорнийского университета на Парнас-авеню в Сан-Франциско середины 1970-х годов — оживленном, ярком месте, пускай оно еще до конца и не отошло от бурных 60-х. В городе было много проблем, и с нашей колокольни с видом на парк «Золотые ворота» мы могли воочию наблюдать за происходящим.

Ее звали Даниэль, как звали ее парня, значения не имеет, и мы предположили, что они оба принимали наркотики. Когда они заявились к нам одним поздним летним вечером, я заметил, какие они оба неопрятные, что было весьма типично для Сан-Франциско в то время. Парень рассказал мне, явно никуда не спеша, что после вечеринки у нее прямо на улице случилось несколько сильнейших эпилептических припадков. Он сказал, что любит ее, но при этом не мог сказать, откуда она родом, кто ее родители и как я могу с ними связаться. Он выглядел совершенно равнодушным ко всей этой ситуации, что, опять же, было абсолютно в духе того времени.

Не успели Даниэль доставить в смотровую, как она потеряла сознание. Зрачки были в норме, а дыхание — учащенным. Мы провели стандартное обследование: взяли анализы крови и мочи на наркотики. Не успел я выйти из палаты, как у нее начался сильный эпилептический припадок, продолжавшийся около двух минут. Несмотря на кислород, который мы ей давали, девушка начала синеть на глазах, а давление резко подскочило. Она сломала себе два зуба и обмочилась. Мы тотчас же доставили пациентку в реанимацию, где у нее продолжились периодические припадки — в сознание при этом она так и не приходила. Другими словами, у нее был эпилептический статус.

Следующие шесть часов я отчаянно пытался остановить приступ всеми привычными лекарствами. Мы отвезли ее вниз, чтобы сделать компьютерную томографию. На снимках не было никаких отклонений, никаких признаков тромбов в венах над мозгом, которые могли вызвать припадки у женщины ее возраста. Дело близилось к пяти утра. Я провел с ней всю ночь. Солнце заливало красками восточный край неба со стороны Парнас-авеню. Хотя она и не выглядела беременной, какое-то недоразвившееся чутье подсказало мне, что нужно поставить ей капельницу с магнием — проверенное средство от эклампсии. Мы поставили капельницу, и припадки чудесным образом прекратились.

Эклампсия — это связанное с беременностью заболевание, проявляющееся в виде ряда симптомов, схожих с теми, что испытывала Даниэль, однако мне даже в голову не пришло проверить ее на беременность, так что я запросил тест. Я полагал, что она уже какое-то время жила со своим парнем и что они легкомысленно относятся ко всему, включая контрацепцию. Такие люди живут под защитой ауры невежества: «Все нормально, все будет в порядке». Мое чутье, однако, подсказывало, что не будет.

Когда позже тем утром к нам присоединился заведующий для проведения обхода, я рассказал ему об этой ситуации и сказал, что, как мне кажется, тест на беременность должен дать положительный результат. Пока мы разговаривали, позвонили из лаборатории и сообщили, что тест отрицательный. Я спросил у него, что мне делать, и он ответил: «Никогда не стреляй в поющую птицу. Продолжай давать ей магний». У нас не было диагноза, у меня закончились догадки, однако каким-то образом магний ей помогал. Я не стал мешать птице петь.

Припадки прекратились, но Даниэль так и не пришла в себя. На следующее утро она умерла, но не от припадков, а от другой отдельной проблемы — бактериальной септицемии. Нам не удалось разыскать никаких близких родственников, а ее парень слинял на рассвете. Любопытно, что патологоанатом отказался проводить вскрытие, так что мы так и не узнали, чем были вызваны ее припадки. Хотя я и потерял своего пациента, слова заведующего навсегда остались со мной. Часто мы не знаем причину проблемы, однако порой нам удается найти эффективное лечение. Когда это случается, нужно перестать быть ученым и просто продолжать делать свое дело.

Год спустя, когда меня перевели в многопрофильную больницу Сан-Франциско, мне позвонил Боб Джонсон, ординатор, с которым я учился в Калифорнийском университете в Сан-Франциско. Парень был страшно взволнован. Он сказал, что ему только что позвонил сосед его сестры, весь взбудораженный, и сказал:

— Я не могу разбудить твою сестру. Что мне делать?

Они жили в Хейт-Эшбери, поэтому первое, что пришло мне в голову, — это наркотики. Но поскольку это была сестра Боба, и поскольку он был из чрезвычайно уважаемой семьи из Уичито — крупные спонсоры Республиканской партии, военные в пятом поколении (у Боба даже была стрижка ежиком), — и поскольку сам Боб такую возможность исключал, я сразу же подумал: «Это не могут быть наркотики. Это должно быть что-то другое».

Боб был на дежурстве, и его некому было подменить. Он сказал мне, что скорая только что приехала домой к его сестре и они везут ее в многопрофильную больницу, где я работал старшим ординатором в приемном покое.

— Я просто хотел тебе сообщить, чтобы точно знать, что о ней позаботятся.

В этой больнице ординаторы проводили треть года. Место было впечатляющее, но при этом весьма запущенное, словно из второсортного фильма. Как сказал один из моих приятелей, ординатор хирургии, когда там начали делать ремонт: «Невозможно приукрасить дерьмо. Это все то же дерьмовое место». Больница представляла собой переоборудованный туберкулезный санаторий, и здесь царил полнейший бедлам. Временами часть больницы даже