Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

концах улиц, он сам стал в самой страшной давке и стрелами отбивал неприятеля… Продолжая без перерыва стрельбу, Цезарь этим отражал нападение иудеев, до тех пор пока его солдаты не совершили свое отступление»[491].

Иосиф Флавий вынужден был констатировать, что, таким образом, римляне, после того как они уже завоевали вторую стену, были опять отброшены от нее. «Дух иудеев, желавших войны, еще более поднялся; успех внушил им новые надежды. Римляне, думали они, уже не осмелятся ногой вступить в город, а в случае возобновления борьбы никогда не одержат победы над ними»[492].

Только на четвертый день после ожесточенных боев Тит опять овладел второй стеной и на этот раз приказал снести всю северную ее часть. В башнях южной стены он поместил гарнизон и стал готовиться к штурму третьей стены.

Сделаем здесь паузу. А что случилось бы, если бы Тит погиб во время своей неосторожной разведки у башни Псефин в начале осады? Или во время бегства Х легиона на Масличной горе? Или его поразила бы иудейская стрела в бою за машины? Или в бою за брешь во второй стене? Как развивалась бы война?

Флавий пишет, что солдаты по обе стороны фронта любили своих полководцев и гордились ими. «Иудеи всегда оспаривали друг у друга право первым броситься в опасность, чтобы отличиться пред своими начальниками. Больше, чем ко всем другим, питали они страх и уважение к Симону. Его подчиненные были ему так преданны, что по его приказу каждый с величайшей готовностью сам наложил бы на себя руки. В римлянах храбрость поддерживали привычка постоянно побеждать и непривычка быть побежденными, постоянные походы, беспрестанные военные упражнения и могущество государства, но больше всего личность самого Тита, всегда и всем являвшегося на помощь (выделено мной.– Примеч. Л.Н.)»[493].

Можно предполагать разные варианты развития событий. Смерть Тита могла быть интерпретирована как знак того, что Бог Израиля выступил против Рима, и в этой ситуации армия могла отступить от города. Иными словами, могла повториться катастрофа с армией Цестия Галла 66 г. Возможно, что, наоборот, легионеры в порыве ярости и мести бросились бы на отчаянный штурм. Но, скорее всего, римские полководцы перешли бы к блокаде города и стали (со стыдом) ждать распоряжений Веспасиана. Конечно, император сам возглавил бы армию (может быть, привел еще несколько легионов). Но, вероятнее всего, он не покинул бы Рим в этом году – слишком неустойчиво еще было его положение. В этом случае можно было ожидать, что в 70 г. блокировали бы город и попытались взять его измором. Скорее всего, большая часть армии отошла бы к морю, потому что зимовать четыре легиона под городом вряд ли могли (выше говорилось про проблемы с водой).

Обсуждение именно некоторых вариантов мы можем найти в рассказе Флавия о военном совете после удачной вылазки иудеев, в результате которой были уничтожены валы и осадные машины. «Более горячие из предводителей были того мнения, что следует всей армией сразу сделать приступ на стены: „До этих пор,– говорили они, иудеи сталкивались только с разрозненными частями войска; но если сразу нагрянуть на них всей массой, так они не выдержат такого удара: они будут засыпаны стрелами“. Из более рассудительных одни советовали опять строить валы, другие же – продолжать осаду без всяких валов, а только наблюдать за тем, чтобы жители не могли ни покидать город, ни получать припасы извне, и таким образом заставить неприятеля сдаться, голодать, но отнюдь не вступать больше с ним в бой, ибо тщетна всякая борьба с людьми, которыми руководит отчаяние и которые считают смерть от меча высшим благом для себя; их без того ожидает худшая участь»[494].

Так или иначе, в тот момент, когда римляне подошли к третьей стене, война вступала в решающую фазу. Прорвать оборону замка Антония и храма намного сложнее, чем первой и второй стены. С большими усилиями и после беспрестанной семнадцатидневной работы осаждающие окончили сооружение валов. «Они построили четыре главных вала: один, против Антонии, был проведен пятым легионом посреди так называемого Воробьиного пруда; другой, почти на двадцати локтях от первого, был воздвигнут двенадцатым легионом; десятый легион возвел свое укрепление на значительном отдалении от последнего, у так называемого Миндального пруда, на севере; наконец, на тридцати локтях дальше, у гробницы первосвященника, находились шанцевые сооружения пятнадцатого легиона. На всех этих валах были уже поставлены машины»[495]. В ответ на это Иоанн Гисхальский, защищавший крепость Антония, приказал провести изнутри под находившиеся римские укрепления подземный ход и подпереть столбами как самый ход, так и сооружения, находившиеся над ним. Затем он заложил туда дров, обмазанных смолой и асфальтом, и приказал все это поджечь. Когда подпоры сгорели, мина обвалилась, и за ней с большим грохотом обрушились сооружения. Вначале поднялся густой столб пыли, так как огонь был наполовину потушен мусором; но, когда весь свалившийся лес обрушился, огонь возгорелся ярким пламенем. «Страх объял римлян при этом неожиданном зрелище; все мужество их пропало: они уже считали себя близкими к победе и вдруг лишились этой надежды даже на будущее. Тушить огонь они считали бесполезным делом, ибо если бы и удалось прекратить пожар, то самих валов уже больше не существовало»[496].

Два дня спустя Симон со своими людьми предпринял нападение на другие валы, на которых римляне уже установили тараны и ими потрясали стену. В этой вылазке, кстати, упоминается парфянский поданный «сын Наватая из Адиабены, по прозвищу Хагейр, что значит хромой». Он и еще два его товарища схватили факелы и сделали вылазку на машины. «Словно навстречу товарищам, а не густо сплоченной вражеской массе, без страха и колебания ринулись они сквозь ряды неприятеля и начали поджигать машины». Под градом стрел и ударами мечей они не покидали своей опасной позиции, до тех пор пока огонь не охватил строений. Когда пламя вспыхнуло, римляне бросились туда на помощь из лагеря, но не смогли ничего сделать. «Когда римляне вытаскивали тараны из-под горевших уже защитных кровель, иудеи и тогда старались овладевать ими, бросались в самый огонь и не выпускали машин из рук, если даже им приходилось держаться за раскаленное железо. От машин огонь распространился дальше до валов, так что вспомогательный отряд прибыл уже поздно. Окруженные везде огнем, римляне увидели себя не в силах спасти свои сооружения и потянулись обратно в лагерь. Но иудеи, подкрепленные приливом сил изнутри и ободренные успехом, с неудержимой стремительностью бросились вперед, протеснились до лагерных шанцев и вступили в схватку с часовыми… Восставшие схватывались с каждым человеком, попадавшимся