Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

их взгляд, не в гарантированности нирваны или возрождения в Чистой земле, а в «распределении» среди них «золотого эликсира», который поможет верующим пережить то, что произойдет, когда «настанет великий срок» (т. е. поворот кальпы), и достичь вечной жизни в том благодатном мире, который последует за этим событием. Вот как об этом говорится в тексте: У Будды есть драгоценность, которую он повсюду распределяет [между] массами [людей].

Мужчины и женщины, однажды проглотив ее,

Достигнут бессмертия [4, с. 48].

Но бессмертие обретает ценность, только если миру уготовано вступить в эру миллениума. Создатель «Баоцзюаня о Пу-мине», разделявший общесектантскую доктрину трехстадийного членения мировой истории, дает описание основных характеристик этих трех этапов, первый из которых управлялся буддой Жаньдэном, второй — буддой Шакьямуни, а при наступлении третьего, и составляющего, собственно, миллениум, установление всеобщего счастья и благоденствия, вероятно, должно произойти возведение на трон управления миром будды Майтрейи. Каждой из трех стадий свойственно свое, отличное от других, измерение времени и различная продолжительность человеческой жизни.

Во времена первой стадии, например, в году было шесть месяцев, в месяце — 90 дней, а день состоял из 20 часов. Человеческие существа были еще неоскверненными, жили подолгу, и, хотя обладали звериной внешностью (покрытое шерстью тело, рога на голове), их внутреннее благородство было подлинно человеческим. На второй стадии, которая приходится: на настоящее время, год насчитывает 12 месяцев, месяц — 30 дней, а день — 24 часа. Человеческие существа испорчены 5 страстями и редко живут дольше 70 лет (см. [4, с. 216-217]), Главное внимание автора сосредоточено на третьем периоде, том, который еще только наступит. Многие рассеянные по тексту намеки, образы как бы собираются им воедино, чтобы описать характер и природу грядущей «новой жизни»: люди не будут испытывать страданий чередования рождения и смерти, не будет голода и смены времен года, иным станет и соотношение времени (см. (4, с. 11, 78-79, 201-202]). Композиционно кульминация описания миллениума приходится на конец баоцзюаня, и это придает завершающим штрихам описания особую широту и выразительность «космической раскованности» и грандиозности эсхатологического замысла автора: «Цзяшэ» [112], держащий цветок, прямо указал, [кто] является 81-м превращением Лао-цзюня, передав [ему цветок]. [Он] установит мир Цянь и Кунь и оставит «Истинную сутру хаотической первоосновы девяти начал (хуньюань цзюцзя). Затем поменяет [положение] гор и рек, создаст другие звезды и планеты, успокоит Небо, приведет в порядок Землю, перевернет моря, сдвинет горы. После девяти оборотов пилюля восстановится, все взойдут на тот берег (т. е. берег спасения. — Е. П.). Игла, [показывающая] юг и север, остановится, и две девятки встретятся. Ранние 18 периодов бедствий пройдут. Это время изменения порядка и перемещения формы. 18 месяцев будут составлять год, а 36 часов составят день. В месяце будет 45 дней. В одном дне будет 144 четверти, а 810 дней образуют один год. Все люди, старые и малые, сменят тела и станут 18-летними. У всех будет золотое тело ростом в один чжан и восемь [чи] (т. е. около 6 м. — Е. П.), Небо и Земля не будут ни увеличиваться, ни уменьшаться. Люди не будут различаться на старых и молодых. Не будет ни рождения, ни смерти, ни нехваток, ни излишеств. Не будет также [никого] в женском облике. Это — Великий путь бессмертия. Это время будет длиться 81 тысячу лет, и когда (этот срок] будет исчерпан, тогда заново будет создан мир «цянь» и «кунь»» [4, с. 219-220]. Последняя фраза прекрасно иллюстрирует эсхатологизм по-китайски — «когда все кончится, все начнется сначала»...

Однако глубокий радикализм приведенных построений несомненен. И дело, собственно, не в прорицании физических перемен, которые произойдут с людьми, — они должны были мала волновать кого-либо, кроме тех, кто в это веровал. И не в эгалитарных замашках составителя баоцзюаня крылась опасная: новация, хотя термин пиндэн («равенство») часто повторяется в тексте, когда говорится о дхарме, которая будет править идеальным миром (см. [4, с. 62, 137 и др.]). Собственно, и слова о том, что в будущем никто не будет иметь женского облика, тоже говорят о равенстве и о признании неравного с мужчиной положения женщины в настоящем. Аргумент в пользу равенства высказан в тексте просто и ясно: «Раз все существа на земле — дети, которые заблудились, то откуда взялись различия между ними?» [4, с. 208-209]. Но такая эгалитарная тональность, собственно, продолжает учение Ло Цина, от которого «Хуантяньдао» восприняло очень многое.

Действительно радикальный отрыв новой секты от традиции заключен в концепции прекрасного нового мира, отличающегося своей космической и календарной системой, т. е. духовно посягающей на священные прерогативы монарха. Масштаб этой опасности оценил Хуан Юйпянь, яростно доказывавший извечность существующего порядка, «установленного Фуси и Нюйва». Одна из самых заметных и привлекательных черт «Баоцзюаня о Пу-мине» — его динамизм, постоянно ощущаемое движение и мысли, и сюжетных извивов. Чередование, а порой и столкновение концепций, проповедуемых конкретных путей спасения, разных вариантов «последней истины» и содержащих ее описаний, оставляют впечатление живого поиска самим сочинителем баоцзюаня полноты выражения этой истины, равно как и способов затронуть ею человеческие сердца.

Временами возникает даже ощущение, что и само учение «Хуантяньдао» — тоже всего лишь один из уже испробованных, но оказавшихся недостаточно эффективными путей спасения. И тогда рождается сомнение: действительно ли «Баоцзюань о Пу-мине» посвящен раскрытию учения «Хуантянь» (см. [4, с. 69-73]), или он выражает движение религиозного осмысления настоящей жизни и предугадывания будущей. В тексте, естественно, много неясностей, в том числе и нарочитых. Но большинство из них несет свою определенную смысловую, структурную и доктринальную нагрузку.

В частности, в баоцзюане масса упоминаний о различных загадочных текстах, в том числе и «без письмен». Вот хотя бы один такой пример: ««Хуантяньдао» передается в мире из поколения в поколение; добродетельные мужчины и женщины придерживаются пяти запретов, ведут себя в соответствии с Небом и ревностно поддерживают сокровенное учение «Объемлющее пустоту». Но ни один человек не знает саньмэй-самад-хи (просветления) и не может в созерцании усмирить духов и бесов, не знает молчаливой, сокровенной священной вести. [Вот] Сутра без письмен и есть гатха, [предназначенная для того, чтобы] покинуть тело» [4, с. 124]. Итак, речь идет о «добродетельных мужчинах и женщинах», для которых нормальная буддийская община как бы уже пройденный этап, но они все равно «не знают самадхи», ибо не постигли еще «Сутру без письмен». «Истинная сутра хаотической первоосновы с глубокой древности освещала этот мир Сопо и преображала мудрых людей. Но заблудшие души... не понимали смысла тысячи бесед и десяти тысяч рассуждений [этой сутры], и темнота наполняла их сердца» [4, с. 53-54].

Читатель многократно оказывается в тупике