Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

бы изнутри сектантского контекста свидетельствует о многом. Прежде всего — о самооценке, самоидентификации своей религии в качестве главной и, собственно, единственно эффективной и истинной. Основатели всех трех цзяо в контексте сектантской мифологии становятся частью пантеона божеств, находящихся на службе Ушэнлаому. Именно данный момент послужил причиной ярости Хуан Юйпяня — как лояльный и рьяный сторонник конфуцианства, он усмотрел в этом тактический ход со стороны еретиков, имевший целью легитимизировать их положение [27,. с. 29].

В 20-м разделе описывается грандиозность созыва заключительного собрания драконова цветка, когда вместе встречаются будды всех трех кальп. С невероятной пышностью, под звуки труб Ушэнлаому провозглашает открытие собрания, на которое приказывает явиться всем божествам Неба, а также всем 96 мириадам потомков священного чрева. Здесь должны быть названы имена каждого, подтверждена их подлинность, проверена их религиозная преданность, и только те, чьи имена заранее зарегистрированы, должны быть допущены. Остальные будут отделены от Облачного города (Юньчэн) — места вечного блаженства (см. [26, с. 186]).

В следующих двух разделах повторяется тема кальпических бедствий и опустошений, но в несколько ином ракурсе. На передний план выдвигается картина, изображающая божества, которые отправляются выполнять свою спасительную миссию. Прямо напротив горы Уиншань (Гора, не имеющая тени) в присутствии Высочайшего Лао-цзюня в качестве надзирающего спешно строятся лодки и баржи, исчисляемые многими десятками тысяч. Появляются три будды (Жань-дэн, Шакьямуни и Майтрейя), ученики Гун Чана и различные небесные божества, которые все объединились, чтобы спасать людей, попавших в кальпический шторм. С наступлением последней фазы года «цзя-цзы» конец стал стремительно приближаться. Четыре небесных короля не в состоянии были долее наблюдать за плавностью функционирования космоса. Колесо земли повернулось, и плодородие почвы прекратилось навсегда. Колесо воды повернулось, и наводнение достигло неба. Колесо огня повернулось, и все человеческие жилища, включая дворцы и павильоны, обратились в пепел. Наконец, колесо ветра повернулось, и возник ураган, затмивший солнце и луну.

Божеством, которому поручена операция спасения, оказывается Божественный подлинный будда, который по приказу Ушэнлаому отделяет на Небе место, называющееся «Извечная драгоценная территория» (Ушэн баоди), где он учреждает своеобразную «колонию» для переселения божеств и множества детей Матушки. Напомним, что именно Божественный подлинный будда был избран на одном из собраний для инкарнации на земле, где он и жил и функционировал в качестве Гун Чана. Каким образом он вновь очутился на Небе и оказался облеченным функцией осуществляющего спасательную операцию — в тексте не объясняется.

Подобно большинству баоцзюаней, в «Лунхуа цзине» для обозначения процесса возвращения потомков священного чрева используется термин шоу юань. А их поселение на Небе, где они наслаждаются вечным блаженством, называется аньшэнь лимин («оберегать собственное тело и устраивать собственную судьбу»)-типично конфуцианское выражение, особенно выделявшееся Юань Хуаном и Ван Гэнем.

Выполнение грандиозной задачи Божественным подлинным буддой облегчается помощью от других небесных божеств. Как последнее проявление авторского воображения в тексте приводится перечень различных магических предметов, используемых божествами для борьбы с природными бедствиями, в которых выражает себя кальпический переход. Сдерживающее ветер знамя заставляет утихнуть ураганы, разбивающая воду драгоценная жемчужина заставляет паводок снизиться, а исцеляющая пилюля помогает тем, кто выдержал все атаки эпидемий. Более того, основатели народных религиозных сект периода Поздней Мин, верившие, что воплотятся в то или иное божество, пришли все вместе, чтобы освободить своих последователей.

Перечень этих сект, некоторые из которых уже прекратили существование ко временам цинской династии, представляет ценную информацию о состоянии народной религии при поздних Минах.

В самом конце Гун Чан собирает своих учеников и сообщает им, что после Праздника весны в третьем месяце он должен вернуться на Небо по приказу Ушэнлаому. Он призывает их помогать друг другу распространять «спасающее милосердие», заключенное в послании Матушки, а чтобы облегчить им эту работу, он и оставляет после себя «Лунхуа цзин», дабы его печатали и широко распространяли (см. [26, с. 191]).

Если баоцзюани, написанные до Ло Цина, представляли собой тексты преимущественно буддийского содержания, то все три образчика сектантских сочинений, с которыми мы познакомились, явно отмечены синкретическими тенденциями концепции «Трех учений», выраженной на народном уровне. Хотя в них еще сказывается сильное влияние буддизма, они содержат и солидную дозу даосских верований, магии и мифологии, которые в баоцзюане о Пу-мине, например, явно превалируют над более внешней данью буддийской традиции. Присутствует в текстах и определенный элемент конфуцианской этики, привносимый в основном посредством демонстрации пагубности нарушения предписываемых ею норм.

Однако хотя авторы баоцзюаней включают в свой пантеон небесных божеств всех главных персонажей трех учений, но их статус там достаточно своеобразен, что не могло не возмущать официальных блюстителей общепринятых идеологических нормативов. Во всех сектантских религиозных сочинениях главным божеством выступает не Будда, а некие фигуры с экзотическими, полудаосскими именами — Беспредельность (Уцзи), Неразделенное первоначало (Хуньюань), Божественный подлинный (Тяньчжэнь) и т. д. Иными словами, начиная с конца эпохи Мин позднесредневековые секты перестают быть буддийскими, как это долгое время традиционно было принято считать.

Весьма симптоматичны также перемещения в иерархии божеств, постепенное возрастание религиозного пиетета в отношении к божествам народного сектантства за счет буддийских, бывших ранее объектами традиционного поклонения. В зрелых сектантских сочинениях главные действующие лица — Ушэнлаому и кто-либо из патриархов, играющих центральную роль в мифах творения. Буддийские же фигуры, такие, как будда Амитаба, Гуаньинь и даже Майтрейя, выступают в роли подчиненных, которые выполняют приказы и пожелания Матушки. Небесный дворец Дудоу заменил Чистую землю Амитабы в качестве места последнего отдыха и блаженства. Практики распевания мантр, циркуляции жизненного дыхания, употребление заговоренной воды и даже сексуальные сношения между членами сект заменили рецитацию имени Амиты как более эффективное средство достижения спасения. Наконец, в отличие от «старых» баоцзюаней (до Ло Цина), где авторское присутствие было очень слабоощутимым и опосредованным, «новые» сектантские баоцзюани очень многое говорят о личности их авторов, которые обычно были и основателями сект.

Как считает Юй Сунцин, в XVI  — начале XVII в., «под влиянием учения Ван Янмина с его акцентом на индивидуальную этику» в народном сектантстве [121] выдвигается новый тип лидера, который пишет священные тексты своего учения, провозглашает свое божественное происхождение, конструирует собственное «Тяньго» [1174, с. 114].

Сказанное вполне приложимо и к авторам рассмотренных выше баоцзюаней. Они все были лидерами — основателями сект, все возводили свою родословную к божествам, стремились, каждый в меру возможностей, описать свои религиозные идеалы и цели, которые увлекли бы адептов нового учения.

Все трое, в особенности Гун Чан [122], обладали определенной культурой, незаурядностью, своеобразной творческой одаренностью, повышенной религиозной экзальтированностью, даром внушения и пр., но не имели какого-либо социального статуса, соответствующего их способностям и самоидентификации, по-видимому,