Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

усиление настороженности цинских властей в отношении сект, которое приводило к ужесточению репрессий, к арестам и обыскам с обязательной конфискацией или уничтожением найденных текстов.

В объединениях, лишившихся священных книг или не имевших их с момента своего возникновения, передача религиозной доктрины происходила изустно, через проповедь или в непосредственном общении учителя с учеником. Авторитет и приоритет текстов были таковы, что длиннейшие куски из них заучивались наизусть и передавались далее, от одного поколения другому (см. [24, цз. 40, л. 11а-11б]). Но у этой формы передачи была своя неизбежная закономерность: при всем старании и пиетете в отношении текстов цитирование постепенно заменялось пересказом. Естественно, что при этом первостепенное внимание уделялось основному ядру вероучения, его главным доктринальным положениям — вере в Ушэнлаому, воссоединение с которой означало окончательное, высшее спасение; учению о трехстадийности развития истории и эсхатологической концепции «смены кальп» с особым акцентом на роль спасителя Майтрейи, которому все верующие должны помочь изменить мир посредством очистительной войны.

Все большая спрессованность, отжатость устно передаваемого кредо сектантской религии усиливали роль субъективных моментов, позволяя, например, привносить определенные нюансы в трактовку, толкование отдельных положений вероучения. Таким образом, мятежность и воинственный характер религиозных объединений возрастали прямо пропорционально дистанции, отделявшей их представления от «подлинников» — священных текстов.

Соответственно очень заметно различались религиозная жизнь тех сект, у которых сохранились тексты священных баоцзюаней как воплощение прочной письменной традиции, и повседневная практика объединений, придерживавшихся устной традиции передачи вероучения.

Первые, образчиками которых могут служить секты «Ло-цзяо» и «Хуньян-цзяо», стремились сохранять облик конгрегационального объединения мирян, подражая буддийским монастырским общинам. Вся их религиозная деятельность была связана со священными текстами, рецитация которых и составляла молитвенные обряды. У них, как правило, имелись отдельные помещения, а иногда даже специально выстроенные здания или залы, где происходили моления и где хранились сами тексты, а также различная утварь, необходимая для проведения богослужений. Иногда это были настоящие храмы с изображением патриарха-основателя или, гораздо реже, божеств их пантеона.

Центральным событием жизни таких сект были регулярные собрания, на которых помимо ритуального рецитирования сутр и жертвоприношений совершалась также совместная вегетарианская трапеза. Вероятно, какая-то часть сектантских объединений данного типа, стремясь избежать возможных преследований, постепенно отказывалась от всех элементов еретичности и превращалась в обычное мирское буддийское сообщество.

Впрочем, сама проблема соотношения ортодоксальности и неортодоксальности достаточно осложнена и запутанна не только в силу того, что никогда ни одна секта не самоидентифицировала себя в качестве неортодоксальной, но еще и постольку, поскольку концепция еретичности, как она определялась государством, была не столь уж фиксированной, как это может показаться. Линия разделения между ортодоксальными и еретическими религиозными объединениями, проводившаяся правительством при Минах и Цинах, была достаточно подвижной. Секта, на которую какое-то время смотрели как на безобидное объединение буддистов, позже могла стать объектом преследования в качестве бунтарского сообщества.

Несмотря на неуклонный рост числа соответствующих законодательных актов и дополнений к ним, реальная активность и готовность властей заниматься искоренением сект, то возрастала, то падала — в зависимости от трудноопределимой в каждом конкретном случае совокупности субъективных (рвение конкретных представителей провинциальной или местной власти) и объективных моментов (общая социально-политическая ситуация в стране или оживление деятельности самих сектантов).

Неортодоксальность, еретичность и потенциальная социальная опасность, представляемая сектантскими объединениями, основывавшимися на устной традиции, естественно, были более очевидными. В подтверждение достаточно назвать хотя бы два, наиболее известные из них — секту «Циншуй» («Чистой воды»), поднявшую во главе со своим лидером Ван Лунем в 1770 г. восстание в Шаньдуне, и секту «Багуацзяо» («Учение восьми триграмм»), прославившуюся восстанием 1813 г., кульминацией которого было нападение на императорский дворец (см. [237; 238]).

У некоторых из мятежных сект имелись священные книги, однако молитвенное рецитирование текстов не было принято, не существовало и особых помещений для отправления религиозных обрядов. Для совместного медитирования, которое у них было основной ритуальной формой, верующие собирались в доме у кого-либо из собратьев. Вертикальные связи (учитель-ученик), через посредство которых и осуществлялась передача основных положений религиозной доктрины, были значительно более тесными и прочными, чем в первых, конгрегациональных сектах.

Именно среди сект такого типа было особенно распространено обучение различным видам гунфу [124]. Огромное значение придавалось всякого рода способам обретения неуязвимости, недосягаемости для несчастий и врагов. Например, в секте Ван Луня, в которой был очень силен акцент на обучение военным искусствам — ушу (о них см. [56-58]), сам этот процесс носил ритуализованный характер, сопровождался приношением и воскурением благовоний и рецитацией соответствующих мантр. Текст одной из них, которой Ван Лунь обучал своих приверженцев, был следующим:

Если тысяча рук [посмеют] мешать мне, десять тысяч рук перехватят их;

Голубой дракон [ян] и белый тигр [инь] придут защитить меня;

Если я воззову к Небу, Небо поможет мне;

Если я воззову к Земле, Земля даст мне магическую силу.

Их орудия не стреляют,

И какой же человек отважится остановить меня?

(цит. по [238, с. 59-60]).

В течение нескольких веков приверженцы сектантских верований «(Байляньцзяо» верили в сверхъестественную защитительную силу заклинания-мантры, состоящей из восьми иероглифов. Многие адепты секты так же расценивали и знания, относящиеся к гунфу, среди которых наиболее общими были йогическая медитация, массаж и другие приемы целительства, а также набор специальных особо эффективных приемов силовой борьбы. Сказанное отнюдь не означает, что обучение средствам медицинской профилактики и исцеления болезней практиковалось лишь в сектах. Речь идет о другом — из колоссального массива, моря гунфу, пронизывающих жизнь традиционного Китая, некоторые виды этих искусств-практик в сочетании с восьмизнаковой мантрой сделались существенной частью религиозного учения и религиозного движения традиции «Белого Лотоса».

Молитвенное заклинание-мантра воплощало духовную суть сектантской доктрины, ее квинтэссенцию, способную воздействовать на состояние человека, на его судьбу (как земную, так и последующую). Текст мантры для непосвященных достаточно эзотеричен и темен:

чжэнькун — цзясян,

Ушэн — Лаому

(абсолютная пустота — родина,

Нерожденное — Праматерь).

С конца XVIII в. к этим восьми иероглифам добавилось еще восемь:

гоцюй, сяньцзай,

Милэ вэйлай

(прошлое, настоящее,

Милэ прибудет)

(цит. по [239, с. 572]).

В этих словах, собственно, сконцентрированы основные представления сектантской доктрины: вера в Ушэнлаому, живущую в своем раю Абсолютной пустоты, который одновременна является подлинной родиной людей; три исторические эры, на которые делится время; обещание освобождения с помощью будды Майтрейи. Таким образом, эта восьмизнаковая мантра не просто говорила о посещении Матушки в состоянии транса, но содержала достаточно радикальную идею грядущего миллениума.

На обиходном языке мантра поминалась как чжоу юй («заклинательная песнь») или гэцзюэ («песенное заклинание»). Более каноническим ее названием в сектантской традиции было ба цзы чжэнь цзин