Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

содержит ценнейшие данные, подтверждающие это. После перечисления главных храмов секты, расположенных на территории Фуцзяни, в нем говорится: «Все храмы [Белого] Лотоса, воды и земли, люди, рулоны ткани, сады и леса, мельницы, лавки, [припасы для] пиршеств, хранилища сутр, купальни и лодки, которые принадлежат этой секте, никогда не должны ни подвергаться посягательствам, ни конфисковываться» [15, цз. 33, л. 12а].

Аналогичный религиозный центр секты «Чаншэнцзяо» («Учение о долголетии») был обнаружен в 1769 г. в Чжэцзяне (округа Сиань, Цзясин и Сюшуй), о чем сообщил в докладе трону губернатор провинции Цзюэ Ло Юндэ. После весьма примечательного заявления: «Даже если они не делали ничего незаконного, они [все же] еретическая секта», в докладе говорится, что эти еретики уже были выслежены в 1727 г. и их деятельность была запрещена. «Тогда те [из находившихся] в храме, кто были из других мест, были отосланы домой. Тех, [кто] из этого места, выгнали из храма, а сам вегетарианский зал разрушили... Их земли были конфискованы... Несколько оставшихся комнат были отданы Ю Шэнгуну, арендатору, [обрабатывающему] конфискованные поля». Оказалось, что Ю Шэнгун очень скоро восстановил традицию, используя оставленные ему помещения в качестве храмовых. В 1766 г. этот вновь оживший храм сгорел дотла, вместе со всеми священными книгами. Часть людей, которые жили в сгоревшем здании, переселились в расположенный неподалеку храм Амитабы, а другие остались в домах своих собратьев по вере. Вскоре члены секты, собравшись вместе, решили восстановить храм. Некоторые сами вносили значительные суммы, другие отправились по окрестным селам за денежными пожертвованиями. Благодаря совместным усилиям они смогли построить новый центр на прежнем месте, а также собрали по домам священные книги и изображения для храма. Ло Юндэ предлагал разрушить все здания, «конфисковать их поля, могилы [основателей] сровнять [с землей], а намогильные надписи уничтожить, чтобы не осталось следа, и [у секты] были бы отсечены все корни и ветви... Все изображения, сутры и другие книги следует сжечь» [48, с. 530-531] [130].

Мы так подробно остановились на рядовом эпизоде борьбы правительства с сектантством именно в силу типичности (при всей эмоциональной выразительности) и повода, вызвавшего преследования, и аргументации необходимости таковых: даже если они не делали ничего незаконного, их следует пресекать, потому что они сектанты, к тому же имеющие наглость владеть имуществом, возделывать земли, жить не там где положено, и т. п.

Приведенные выше факты свидетельствуют, что любая форма обзаведения сект каким-либо имуществом, даже просто помещением для молитвенных собраний, воспринималась наверху как сигнал опасности.

В то же время для самих приверженцев сектантской религии подобного рода деятельность была наполнена особым смыслом конструирования независимого социального организма, опирающегося исключительно на их верования, которые они осознавали как нееретические и стремились в таком статусе утвердить. Иными словами, через приобретение имущества и земель, постройку храмов и жилых помещений выражала себя институциальная тенденция религиозной общины. И пресечение этой тенденции властями, разрушавшими здания, конфисковывавшими все, от книг до земель, нередко оказывалось единственным непосредственным поводом к восстанию, когда в сознании приверженцев сект достигалось понимание всей степени несовместимости их устремлений с окружающей действительностью. «Восстание могло явиться альтернативой несостоявшейся попытке институциализации, но обе эти формы деятельности объединены пространством — местом, где реализуются все выгоды взаимной поддержки и эсхатологические надежды» (242, с. 187].

В определенном смысле восстание и являлось наивысшей, предельной формой развития институциального импульса. В то же время с поворотом к восстанию происходил радикальный разрыв с прошлым, кончалась мирная фаза религиозного движения и открывалась новая, принципиально иная. Прежде всего, принципиально иной становилась форма социальной оппозиционности сектантства.

Для многих сект, особенно тех из них, где связи между отдельными группами не были достаточно крепкими и регулярно поддерживаемыми, подготовка к восстанию, а еще в большей степени — само восстание являлись наиболее сильным средством ощутить и выразить себя как сообщество. Можно сказать, что это был их опыт «коммунитас» — спаянной общности равных личностей, подчиняющихся верховной власти харизматического лидера.

Регистрирование имен, денежные взносы и раздача средств — все это придавало осязаемую реальность для верующего образа того общества, которое может быть создано только в новой жизни, ожидающей их после успеха восстания. Обнаружение существования других приверженцев их религии, которые все являлись детьми Ушэнлаому, только до сих пор не знавшими друг друга и разлученными, порождало стремление к единению и теснейшей солидарности с ними против врагов, т. е. тех, кто не разделял их вероучения.

Для большинства из них реализация такого мироустройства, где бы «все были в секте», не могла осуществиться, покуда великие кальпические бедствия не ознаменуют начало миллениума. И они с великим нетерпением ожидали этот день, который и должен был стать днем начала восстания. Вся жизнь приверженцев секты теперь была подчинена этому готовящемуся событию, о нем сообщали друг другу, обсуждали его (последнее обстоятельство приводило к тому, что, как правило, власти заранее узнавали о сроках восстания, тем самым овладевая инициативой).

Существовало несколько терминов, используемых повстанцами для обозначения вооруженных насильственных действий, которые, собственно, и должны были составить суть восстания. Самым общепринятым термином было нао ши («вызвать беспокойство», «совершить беспорядки», «быть вовлеченным в действия, которые выходят из-под контроля»). Другим, также широко применявшимся выражением было цзао фань («подниматься против», «совершать восстание»). Иногда использовали определение ци ши («начать дело», «подниматься на восстание»). Просто фань обозначало пребывание в состоянии мятежа против властей. Все эти термины, как мы видим, относительно нейтральны по своей коннотации и, за исключением фань, не употреблялись в правительственных документах [131]. Психологическая установка на открытое выступление, нетерпеливое ожидание его начала объясняют ту поразительную стремительность, с которой тысячи людей, живущих иногда за сотни километров от очага восстания, стекались туда в решающий момент.

Начало «дела» было конечным моментом мирного движения, той самой целью, к которой особо готовили себя духовно и физически, которая была логическим развитием и фокусной точкой всей религиозной доктрины сектантства. И в то же время, повторим, это была качественно совершенно иная стадия, коренным образом отличавшаяся от всего предыдущего опыта религиозной жизни членов сект. Различные способы самосовершенствования, совместные моления и радение о благой карме сменялись войной, убийством, насилием. Совершению основной массой приверженцев вероучения такого перехода, помимо чисто религиозных причин и установок, способствовали и обещания вполне земных благ, которые должна была сама собой принести новая жизнь, но подтверждение этому, полученное от самого лидера секты, было нелишней дополнительной гарантией.

Глава секты «Восточная Махаяна» и руководитель восстания 1622 г. Сюй Хунжу (имевший, кстати, степень шэньюаня), которому, по его словам, удалось совместно с Ван Сэнем и его сыном Ван Хаосянем собрать 2 млн. сторонников,