Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

представлял собой, судя по всему, типичную харизматическую фигуру и владел секретами магии. Единоверцы не просто были полностью преданы ему, но и считали его наделенным божественной природой и обладающим сверхъестественными способностями. Как сообщалось в докладах чиновников, по признаниям его последователей, Сюй Хунжу мог сделать так, что они видели перед глазами горы золота, серебра, муки и риса, а также родники, источавшие спиртные напитки и масло. Он убеждал приверженцев, что если они до конца сохранят верность ему, то навсегда будут гарантированы от нищеты. Ему также удавалось добиться такого эффекта, когда его соратники, глядясь в бассейн с водой, видели собственное отражение в костюмах и головных уборах императоров, высоких чиновников и генералов [196, т. 1, с. 587]. Сюй Хунжу уверял своих товарищей, что они при жизни станут ванами и Гунами, а после смерти «засвидетельствуют свое почтение Будде и сделаются патриархами» [22, цз. 22, л. 86]. Чиновничьи должности различных рангов обещали своим последователям и руководители восстания «Белого Лотоса» 1796-1804 гг. (см. [43, т. 1, с. 59, 71]). B источниках, относящихся к этому восстанию, встречается много упоминаний о даваемых еретиками обещаниях чинов и богатства тем, кто присоединится к восставшим (см. [54, цз. 15, л. 46, цз. 12, л. 86; 24, цз. 30, л. 21 а]).

Один из лидеров «Багуацзяо», Линь Цин, призывал присоединяться к восстанию 1813 г. и делать денежные взносы, обещая за это земли и различные чиновничьи должности. Как он часто повторял в таких ситуациях, «позднее за этим последуют безграничное богатство и высокое положение (уцюн фу гуй)» [42, цз. 25, л. 86]. Те, кто помогал много, — разъяснял он, — будут назначены высокими чиновниками, те, кто помогал меньше, будут назначены меньшими чиновниками» [цит. по [237, с. 99]).

Примечательно, что в новом, грядущем мире не предполагалось устанавливать всеобщее равенство. Так, бывший учитель, а позже помощник Ли Вэньчэна Лю Гомин разъяснял одному из вожаков восстания: «Во время [новой кальпы] останутся только люди, которые разделяли учение секты, и они будут разделены на высших и низших (шан ся)» (цит. по [237, с. 116]). Это заставляет вспомнить часто повторяющуюся в «Тайпинцзине» мысль, что «каждый должен быть на соответствующем ему месте». «Свое место» предполагалось определять согласно новой («опрокинутой», или «перевернутой») иерархии.

Тот же Лю Гомин в пояснение приводил стихотворную цитату из сектантской священной книги:

Существуют [три уровня]: высший, средний, низший. Существуют [три] силы: небо, земля, человек. [Как пять] элементов рождают отца и сына, [Так] восемь триграмм установят правителей и министров (цзюнь чэнь) (цит. по [237, с. 116]).

Многочисленные пышные титулы не только обещались применительно к будущей жизни, но и присваивались выдвинувшимся в ходе восстания наиболее отважным и способным вожакам. Такое «выдвижение», хоть ненадолго, но давало определенное удовлетворение неутоленному стремлению к самоутверждению и власти, которое двигало многими по-своему незаурядными личностями, не находившими в обычной жизни применения своим способностям и честолюбивым замыслам.

В повстанческий период религиозных движений существенную роль играли военные элементы — от наставников ушу и их учеников до беглых и бывших солдат, часто объединявшихся в «воинствующие братства», наподобие описанного в «Шуй-хучжуань» («Речные заводи»). Именно такое братство с выразительным названием «Общество дубины и молота» («Бан-чуйхуэй») во главе с Юй Хунчжи оказало существенную помощь Сюй Хунжу в ведении военных действий.

Возможно, что именно руками этой части повстанческих армий осуществлялись основные военные действия и акты массового насилия, направленные не только против представителей слоев, угнетавших народ, но нередко и против трудового населения, не желавшего присоединяться к восставшим.

Однако с точки зрения идеологии религиозных движений гораздо важнее попытаться проследить историю вплетенности темы насилия в сам контекст вероучения, в его изначальные глубинные пласты.

Смещение акцента в сторону насильственных военных действий определялось не только изменением общего психологического климата и иррадиацией коллективного настроения «боевой готовности», но и древними представлениями о естественности и оправданности конфликта, заложенными в китайской культурной традиции. Достаточно вспомнить учение о «смене небесного мандата» (гэ мин), согласно которому зло наказуемо высшими силами, тем самым дарующими оправдание конфликту и войне. Определенный вклад в обоснование народного пристрастия к идее конфликта, борьбы добрых и злых сил принадлежит даосскому канону, в частности ритуальным текстам экзорцизма, насыщенным военизированной терминологией вроде «небесных генералов», армии которых олицетворяют космический порядок и силу (ли) и с помощью заклинаний приводятся в действие ради «спасения людей, уничтожения злых существ, рассеивания несчастий и помощи тем, кто в затруднении» [242, с. 163].

Военизированные ритуалы экзорцизма, обладавшие колоссальной драматической интенсивностью изображения конфликта с враждебными силами, были присущи и древнекитайской классической традиции еще в доханьские времена.

Но совершенно особая и несколько неожиданная роль в вопросе взаимоотношения религиозного благочестия с войной и насилием принадлежит буддизму, одним из главнейших запретов которого является запрет убивать что-либо живое. В работе, посвященной «милитаризации буддизма», П. Демьевиль пишет: «Как объяснить это отклонение доктрины, одним из кардинальных принципов которой является абсолютное запрещение посягать на жизнь? Какая для этого нужна была смесь исторических мотивов, социальных, экономических и политических побуждений? С помощью каких уловок те, кто оказывались виновными в этом, утверждали свою правоту идеологически?» [196, с. 262].

В известном смысле одним из теоретических обоснований убийства могла стать буддийская аксиома, согласно которой жизнь есть страдания. Исходя из этого, движимые наивной логикой китайские приверженцы буддизма XI в. истребляли своих современников, провозглашая, что коль скоро жизнь является страданием, то убить ближнего — значит оказать ему услугу [267, с. 175].

Гораздо более серьёзная «уловка» основывается на следующем известном положении буддизма: вещи уничтожаются сами собой, поскольку это заложено в их природе - быть уничтоженными. Поскольку они уничтожаются сами собой, они, в сущности, уничтожаются уже при рождении; уничтожаясь при рождении, они мимолетны. Тем самым убийство как бы утрачивает свой запретный смысл, ежели все совокупности преходящи, мимолетны. И ученые Махаяны делают заключение о том, что живое существо — не существует, грех убийства не существует тем более, а поскольку не существует греха убийства, то, значит, и нет на него запрета.

И хотя в Китае вклад буддизма в историю был менее существенным, чем в Японии, но мятежей, восстаний или движений, руководимых, разжигавшихся или инспирированных китайскими буддистами, было достаточно в разные эпохи. Вспомним хотя бы приводившиеся выше рассказы о восстаниях буддийских религиозных сообществ в VI-XI вв. или всю долгую историю Шаолиньского монастыря (см. [57; 73а]).

«Главный аргумент, который восходит к древним буддийским апологетам, — самый простой и самый безапелляционный: истинный закон должен быть защищен от его врагов» [195, с. [290]. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что