Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

корректировке. Японцы могли проявлять благосклонность к лидерам «Игуаньдао» именно в. силу их исключительной популярности среди населения, надеясь через них обеспечить лояльное отношение к себе приверженцев общества.

Фактор популярности был наиболее важным и среди причин гонений на «Игуаньдао» со стороны правительства КНР. Именно из-за авторитетности, влиятельности и традиционности некой системы пропагандируемых «Игуаньдао» идей, которые (при всей их наивности) резко отличались от государственной идеологии и ускользали от контроля властей, последние и повели кампанию против распространявших их религиозных групп. Следовательно, снова опасность представляли те же самые социальные функции народных религиозных объединений, что и на протяжении многих предшествующих веков. Традиционно стереотипными были даже формулировки, с помощью которых доказывалась «вредная политическая сущность» «Игуаньдао» и других религиозных сект: «Одурачивали народ... при помощи возжигания благовоний, соблюдения вегетарианской диеты к буддийских молитв»; «Обманывали, будто, только присоединившись к секте, можно избежать приближающейся мировой катастрофы» и т. д. (см. (226, с. 178, 180]).

Подтверждением того, что главная социальная опасность сектантской деятельности заключалась для властей в несанкционированной ими нонконформистской системе взглядов, воспринимаемой «при всех властях» одинаково, явилась политика тайваньского правительства в отношении секты «Игуаньдао». Среди ее членов в 1971 г. были произведены повальные аресты, что в газетах объяснялось все тем же стародавним способом: «На самом деле это не религия, а обман» [274].

О социальной весомости народной религиозной традиции свидетельствует не только ее многовековая «внедренность» в духовную и политическую историю Китая, но и сохранившееся до наших дней ее влияние в ряде стран Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, прежде всего Японии, Корее, Вьетнаме, Кампучии, Лаосе. Процесс адаптации верований китайских сект, контаминирования с местными традициями этих стран, стран родственной, но не подобной культуры, достаточно сложен и требует особого рассмотрения. Отметим только, что пример судьбы учения «Байляньцзяо» в Японии достаточно важен для выявления размеров его социальной потенции, по сей день остающейся не до конца известной. Она частично была реализована в Японии в качестве одной из духовных альтернатив.

Тем же целям может служить и ознакомление с социальным и историческим опытом существования в странах массовой китайской эмиграции сект, продолжающих традицию «Байляньцзяо», перенесенную туда, так сказать, «в чистом виде».

В этом плане очень интересны сведения о деятельности секты «Сяньтяньдао», генетически ближе всего стоящей к «Игуаньдао». Приверженцы секты объединяются по месту жительства в чокай тан (вегетарианский зал) и проповедуют воздержание. Высочайшим божеством в их религии является Лаому (или Ушэнлаому). Космическое время для приверженцев «Сяньтяньдао», как и для всех сект традиции «Байляньцзяо», делится на три цикла, каждый из которых проходит под эгидой одного из будд, и главный, третий цикл связан с пришествием на землю будды Майтрейи. Члены некоторых сингапурских религиозных групп верили, что «третий цикл Майтрейи уже начался и что их нынешний патриарх — воплотившийся Майтрейя» [280, с. 372]. Другие проповедовали скорое наступление «бедствий», долженствовавших предварить наступление эры Майтрейи, проявлением же бедствий называли взрыв водородной бомбы [280, с. 389]. Однако о каких-либо воинственных намерениях, связанных с этими эсхатологическими предсказаниями, ничего не известно.

Такова краткая схема истории сектантской традиции, которая продолжает напоминать о себе и сейчас и в которой, вероятно, еще рано ставить последнюю точку, но важно выделить, услышать ее голос [135].

Вернемся теперь еще раз к термину «религиозные движения», который получает в последние десятилетия все более широкое употребление применительно не только к периодам непосредственного развертывания восстаний эсхатологического, милленаристского толка, но и к той или иной традиции народного сектантства в целом. Такое определение, на наш взгляд, соединяет в себе одновременно несколько основных социальных, исторических, социально-психологических и духовных аспектов этого сложного феномена.

Понятие «движение» отражает предельно активное социальное поведение народных масс, охваченных влиянием сектантских идей и поднимавшихся по призыву лидеров сект на вооруженное выступление. В то же время адекватное социологическое понимание сектантства, сектантских милленаристских движений не может быть достигнуто без осознания самого движения как внешней формы проявления глубинных духовных и. психологических процессов целых классов, народов и исторических эпох. Наконец, термин «движение» очень точно передает такое отмечаемое всеми исследователями органическое свойство народного сектантства, как крайний динамизм — мобильность, стремительность перехода из одного состояния в другое.

В методологическом плане такой подход помогает разрешению проблемы перехода от социального положения (причастность к секте) к социальной активности. Иными словами, изучая историю сектантской традиции как «движения», легче выявить процесс превращения традиционных верований о грядущем «золотом веке» или мессианском «царстве» в условиях массового недовольства, возбуждения и дезориентации в идеологию народных выступлений особого типа, а именно эсхатологических или милленаристских, сочетавших в себе предельную революционность, стремление к радикальным изменениям с религиозными или квазирелигиозными идеями сальвационизма, т. е. учения о потустороннем, загробном спасении души. Идеологи и лидеры таких движений черпали свои аргументы и предсказания в религиозных текстах, неизбежно «исправляя» и перетолковывая их.

Сотериологическая цель в народных религиозных движениях не совсем тождественна сальвационизму, ибо помимо спасения небесного предполагает земное и коллективное спасение, путем к которому в революционных условиях вооруженного восстания становится не личное благочестие и самоусовершенствование, а физическое устранение врагов с целью расчистить путь всеобщему благоденствию приверженцев секты. Социальные конфликты и устремления тем самым оказывались наделенными особым трансцендентным значением, обретали подобие таинства и величие событий эсхатологической драмы «конца света». Исследование этих движений позволяет зафиксировать некоторые феномены социального сознания в его экстремальной форме и тем самым дополнить общую картину истории идеологии, подготовившей социально-психологический фон для массового восприятия политических катаклизмов, происходивших в современном Китае. Религия сектантских движений (как и всякая религия вообще) представляет собой форму утверждения общего интереса, потребности в объединении через «сверхобъект», через преодоление всех частных и ограничивающих признаков. Обнаруживая высокую способность к выживанию и распространению, она выполняла функции социальной интеграции. Сложнейшим образом переплетая элементы религии и политики, она переводила всякое, даже очень смутное недовольство на язык понятных народу традиционных символов.

Существенное значение для анализа социальной значимости религиозных движений имеет вопрос об этических представлениях их участников. Универсальная черта всех милленаристских движений заключается в том, что, исходя из утверждения о неправедности существующего миропорядка, основанного на угнетении и насилии, участники этих движений руководствуются выводом о том, что этот мир должен погибнуть насильственным путем. Милленаристская этика базируется на представлении об избранности последователей данного религиозного течения, об их «чистоте» и своеобразном совершенстве в противоположность врагам, воплощающим нечистоту и несовершенство мира «конца закона».

Тема очищения насилием, стремления физически «расчистить» место для грядущего царства Майтрейи, где бедняки будут «высокими чиновниками», отчетливо прослеживается во всех случаях выступлений милленаристского толка. Причем в определенные моменты восстаний агрессивность и склонность к насилию по отношению ко всем