Киевская и Суздальская земли XII-XIII веков - Пётр Николаевич Полевой

Но, вообще говоря, вооружение войска на Северо-Востоке ничем, конечно, не отличалось от вооружения русской рати южных областей. Вооружение оборонительное состояло, вероятно, из брони (или кольчуги), щита и шелома, а оружие наступательное – из копий, мечей, топоров, лука и стрел. Брони были, как кажется, двух родов: состоявшие из сплошных нагрудников, вроде лат, и другие – составленные из нашитых на одежду металлических блях. Последнее особенно ясно из того, что под 1184 г. летописец рассказывает о смерти Изяслава Глебовича под стенами булгарского Великого города. Во время приступа к городским воротам Изяслав с копьем в руках бросился на толпу неприятельских пешцов, вышедших из ворот, изломал копье и вдруг был поражен «стрелою сквозь броню под сердце».

Нам сохранились от XIII века три шлема княжеских: Юрия Всеволодовича, Ярослава Всеволодовича и сына его, св. Александра Невского. Один из них, найденный в 1808 году близ Юрьева-Польского, представлен на рисунке, приложенном к концу главы.

Важным считаем мы упоминание о том, что у Андрея Боголюбского висел на стене его ложницы меч св. Бориса. Из этого видно, что оружие бывало родовое, передававшееся из рода в род, переходившее от одного поколения к другому, как дорогое наследие. Из одного места летописи можно даже вывести то замечание, что княжич получал от отца крест и меч как признаки своего княжеского достоинства. Отправляя сына своего Константина на княжение в Новгород в 1206 г., Всеволод «дал ему крест честный и меч, и сказал: да будет тебе крест хранителем и помощником, а меч поддержкою власти твоей и защитою. Их даю тебе ныне, чтобы ты мог оберегать людей своих от противных…»

Рис. 31. Сени и переходы палат князя Андрея в Боголюбовом монастыре

И в других местах летописи встречаем положительные подтверждения того, что меч княжеский имел действительно такое значение[100]. На важное значение этого атрибута княжеской власти намекает и то, что князь не носил меча, а за ним носил его один из старейших представителей дружины, называемый вследствие этого меченошей[101].

Внимательно всматриваясь в картину княжеского быта, насколько она рисуется нам летописцами, мы замечаем, что на Северо-Востоке Руси уже в конце XII и начале XIII века существовал довольно определенный круг обычаев и обрядов, нечто вроде выработанного чина (этикета), который, очевидно, соблюдался с большою строгостью. Князь должен был и в общественной, и в частной жизни своей постоянно держаться определенного способа действий, установившегося издавна. В своих отношениях к церкви, к соседним князьям, к дружине, к семье своей, к народу князь постоянно должен был проявляться и действовать так, как это предписывалось ему обычным течением княжеского быта.

Проникнутые глубочайшим уважением к церкви, князья и на северо-востоке, как на юге, отличались деятельным религиозным настроением и принимали горячее участие во всех церковных торжествах, во всех празднествах, перенесениях мощей, освящениях церквей, встречах и настолованиях новопоставленных епископов, какие происходили в их области. Зато и духовенство, с другой стороны, принимало такое же деятельное участие во всех торжествах семейной и общественной жизни князя. Свадьбы, крестины, постриги, встречи и проводы князя, «посажение его на стол» – все это совершалось при непосредственном участии духовенства, по его благословению и при его содействии. Князь, ежедневно присутствовавший на богослужении в своей домашней, придворной церкви, от колыбели и до могилы шел рука об руку с владыкою, который чаще всего был и отцом его духовным. С благословением владыки начинал он княжение свое, когда садился на стол княжеский в местной соборной церкви, благословением и напутствием владыки оканчивал он и свое земное поприще. Кажется, что даже и при частых поездках своих по княжеству князья имели обыкновение обращаться к епископам за благословением и при отправлении в путь, и при возвращении из него. Так, под 1259 г. читаем, что Александр Ярославич, приехав в Ростов, по пути из Новгорода во Владимир, тотчас отправился в собор Св. Богородицы, «дабы поклониться ей»… «И, целуя крест честный и кланяясь епископу Кириллу, он сказал ему: “Отче святый! Твоею молитвою я туда, в Новгород, доехал благополучно, и сюда приехал так же благополучно”». Некоторые из владимирских князей отличались особенным пристрастием к постройке церквей и не только украшали и подновляли уже существующие церкви, но и в каждом из многих дворов своих непременно воздвигали по особому храму. При освящении подобных церквей обыкновенно учреждались пиры, на которые приглашалось духовенство, и раздавалась милостыня нищей братии. Тесная связь князей с духовенством высказывалась в том, что не только священники, но и епископы и митрополиты принимали на себя исполнение трудных дипломатических поручений, для которых совершали нередко дальние странствования; с другой стороны, случалось иногда, что епископы, из одной привязанности к своему князю, расставались с своею паствою, когда князь терял свой стол, и, покидая богатую епископию, шли за князем в его новый бедный удел. Так, в 1216 году последовал за князем Юрием Всеволодовичем епископ Симон, когда после липицкого поражения Юрий должен бы уступить великокняжеский престол Константину. И не только при жизни князя была постоянно жива и тесна его связь с духовенством: самая смерть не порывала иногда этих отношений. И после смерти любимого князя духовенство прилагало старание к прославлению его: выставляя на вид его добродетели, вносило в летопись похвалу ему, на память отдаленному потомству. Эти похвалы князьям, занесенные в летопись, при всем своем однообразии, заключают нередко и весьма живые черты, очевидно почерпнутые из современной действительности. Так, в похвале князю Андрею Боголюбскому летописец отмечает любопытную черту его щедрости к неимущим, сообщая нам, что «на милостыню он был всегда готов, и не только кушанье свое, но и мед рассылал по улицам на возах, к больным и к затворникам». В похвале князю Константину летописец упоминает о том, что он «часто и прилежно читал книги», а в похвале Васильку Константиновичу, очевидно, передает, отзыв о нем дружины. «Василько, – говорит летописец, – был красив лицом, очами светел и грозен, чрезвычайно храбр на охоте, а сердцем добр и до бояр ласков; и кто из бояр ему служил, и хлеб его ел и чашу пил, и дары от него получал, тот уж по любви к нему никак не мог быть у другого князя; до излишества любил он служивших ему».

Нельзя не отметить по отношению к Владимиро-Суздальской области, что, благодаря особым условиям, усилившим значение