Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

Собрав все свои силы, она сделала вдох, пересилив движение грудной клетки, вызванное аппаратом ИВЛ. Ее взгляд метнулся к лежавшей на стуле доске из плексигласа. Я поднял ее и выставил на вытянутой руке между нами. Она сразу же посмотрела на букву «Н».

— Вы хотите сказать, что вы не в депрессии?

Еще один глубокий вдох. С решимостью, считываемой мной в быстрых и выразительных движениях ее глаз, она, переводя взгляд от одной буквы к другой, сказала мне:

— Н… Е…Т… Я… Н… Е… В… Д… Е…П… Р…Е… С…С… И…И.

— Хорошо.

На следующий день она сказала: «С МЕНЯ ХВАТИТ». А потом еще: «НИКОГДА НЕ ДУМАЛА, ЧТО МОЖНО БЫТЬ НАСТОЛЬКО БОЛЬНЫМ».

Я договорился, чтобы ее перевели обратно в больницу, под предлогом усугубления дыхательной недостаточности. Это было полной чушью, потому что никаким дыханием там и не пахло. Ординаторы недоумевали, почему я разместил в неврологической реанимации пациента с БАС, и я отвел в сторону доктора Жоэль, старшего ординатора интенсивной терапии, и все ей объяснил. Однажды и она попадет в подобную ситуацию. Да, казалось, у этой пациентки с виду нет никаких острых проблем. Она была здесь, потому что ее невролог собирался выполнять данное ей и ее родным обещание оставаться рядом до конца.

Возможности медицины по поддержанию жизни человека, хотя и не безграничны, достаточно велики. Мы можем сделать больному лейкемией десять пересадок костного мозга. Мы можем попробовать экспериментальную химиотерапию. Мы можем без конца переливать тромбоциты. Похожие крайние меры доступны и для пациентов с БАС, однако ни одна из них не может повлиять на болезнь.

Возникает вопрос: если лишить пациента всего, что может предложить медицина, помогаешь ли ты тем самым ему умереть?

В гипотетической ситуации эвтаназии пациент заявляет: «Я не хочу жить. Дайте мне что-нибудь». В случае же как с Луизой Нэгл пациент говорит: «Обязательно ли вам лечить меня до последнего?» Нет, необязательно, но, если этого не делать, наступит смерть. Прежде чем это случится, должен состояться один деликатный разговор.

— Нам следует признать тот факт, что без лечения вы умрете. Вы хотите, чтобы я облегчил вашу смерть, даже если это ускорит процесс?

Любой врач в больнице слишком часто оказывается в подобной ситуации, в которой ему приходится торговаться со смертью через умирающего пациента. Подумав какое-то время, пациенты нередко говорят: «Да. Пожалуйста. Давайте положим этому конец».

Дальше все было одновременно спокойно и неприглядно. Задачу облегчить смерть пациенту нельзя поручить кому-то другому. Словами не передать, как тяжело наблюдать за тем, как капля за каплей лекарства поступают в вену. В наши дни мне до сих пор не дозволено помогать пациентам уйти в мир иной. В любом случае мне это было бы не под силу, и неважно, пройдет или нет очередной законопроект об эвтаназии. Поскольку юридически Луиза является дееспособной и полностью осознает все последствия, а по словам моих коллег из психиатрии, у нее нет депрессии, совместно с мужем они приняли решение вытащить трахеостомическую трубку. У нее было на это право. Чтобы уберечь ее от мук из-за нехватки воздуха, я буду давать ей морфий, постепенно повышая дозировку.

Диафрагма Луизы Нэгл все еще работала, однако недостаточно, чтобы поддерживать ее жизнь. Морфий вызывал сонливость, но в то же время облегчал дыхание. Я хотел организовать ей временное окно, во время которого она будет в достаточной степени в сознании, чтобы говорить, но при этом не испытывать боли. В случае успеха после удаления трубки у воздуха на пути через гортань больше бы не было препятствий. Она бы могла сказать пару слов, задержав дыхание. Она могла попрощаться со своим мужем.

Я не поднимал этот вопрос ранее, не предупреждал ее, и по ее глазам я понял, что она потрясена. Она не подготовила речи, да и разве это возможно в такой ситуации? «Вы еще успеете сделать несколько вдохов, — мог сказать я, — и еще один вдох для ваших последних слов, прежде чем вы навсегда потеряете сознание». Слишком драматично, наверное, несправедливо по отношению к ней, однако пришло время удалить трубку.

Я стоял у ее кровати, бросив блейзер на прикроватную тумбочку. Муж Луизы сидел на стуле с другой стороны кровати. Он сложил ладони на простыне, словно в молитве, чуть не касаясь матраса лбом. Я не видел, открыты или закрыты у него глаза. Постельное белье было грязным, измятым, потным. Приглушенный свет из отделения проникал в палату, придавая ей мрачный вид. Я слышал людей в коридоре, шум их голосов, скрип подошв, лязганье металлических подносов с едой — все это звучало в диссонанс с бесповоротностью смерти.

Луиза смотрела на меня, не моргая, когда я кивком дал ей отмашку, после чего она моргнула в знак согласия и закрыла глаза. Я увеличил подачу морфина и стал ждать. Ее веки задрожали.

— Вы с нами, Луиза?

Она зашевелилась и кивнула.

— Вы в порядке? Вам достаточно воздуха?

Еще один кивок.

— Хорошо, я сейчас достану трубку, и вы сможете шепотом сказать пару слов. Но я не допущу, чтобы вы испытывали дискомфорт. Если мне покажется, что вам слишком тяжело дышится, я увеличу подачу морфина, и тогда у вас не будет такой возможности.

Она была в сознании, сонной, но в сознании. Прежде чем я отсоединил аппарат ИВЛ от трубки и перерезал воздушный резервуар манжеты, он показал, что она самостоятельно вдыхает небольшое количество воздуха. Я слышал, как воздух проходит через ее голосовые связки. С помощью отсоса я убрал все лишнее вокруг трубки, чтобы она не захлебнулась в собственных выделениях, а затем медленно вытащил трубку.

Когда человек вот-вот умрет, это видно. Кровяное давление падает, сосуды сужаются, и коленные чашечки начинают