Жизнь и праздники крестьян Западной Руси - Юлиан Фомич Крачковский

на показ принюс». Парубок каже: «Добре!» – и кони на пашу погнав. Кони идут, идут, и вун за ними иде, пришли до лужка, сон ёго морочить, а вун не спить; кони далей, вун всё за ними, аж пришли на поле. Поле хороше и травы много, а овечки ходят худые и всё тмяны. Знову подышов за куньми, ажно знову поле тмяне и травы не маш, а овечки ходят тлусты и всё чисты. Кони далей, вун за ними, аж сидит баба, коло ей булки и всё добро лежит, а вона кричит: «Ести, ести!» – аж вун пытае: «Чого ты, бабо, кричишь ести, коли коло тебе булки лежать?» А вона ему: «Иди ты собе туды, де идешь!» и вун знову подышов, ажно у человека через горло вода иде, а вун пити кричит; ото ж каже пастух: «Що тобе, чоловече: вода через горло иде, а ты пити кричишь?» А вун ёму: «Иди собе туды, де идешь!» Кони пушли, и вун пушов. Ажно стоить косьцюль мурованый и курган высокий, ворота отчинилися, кони вбегли и знову замкнулися. Так вун стоить, стоить, и ну плакати: «Що я теперь почну!» Ажно брама отчиняется, кони выбегают и выносят ёму каждый по киточце вынограда на грыве. Вун тое взяв и за пазуху сховав на показ, кони пушли назад вун за ними аж до дому.

Бортник и борти

Оточи кони пригнав, пытаетця ксендз: «Чы ели кони?» – «Ели». – «Покажи на показ!» – аж вун выняв з запазухи и показав, що виноград ели. «Добре! – ксёндз сказав, и запытав: – Що жь бульш бачив?» – «Бачив, каже, поле, поле хороше и травы мнуго, а овечки ходят по том худый и тмяне». А ксендз ёму отказуе: «То не есть, сынку, овечки, але души папув ляхув, губительникув, що на сюм свете мужикув гнембили гвалтами, даремником, толокою и панщиной, в холоде, голоде, в беде мучилися, то их Пан Буг скарав их на тум свете на горкую сухоту». Знову пытае: «Що жь ты бульш бачив?» – «Бачив: поле тмяне и травы нема, овечки тлусты и чисты». – «И то не овечки, отказав, але души мужикув, которые на сюм свете Буг надгородив, що вони всюды щасливы». «А ще жь, що бульш бачив?» Вун каже: «Бачив до кола бабы булки и всё добро лежит, а вона ест и кричит». «То душа, каже ксендз, окомончи, що на сюм свет мнуго добра мела, слугам не платила, сторожка была, дедови куска хлеба жаловала, то на тум свете осудив ею Пан Буг на вечный голод, що всё мае, и ести кричит». Нарешто пытае: «Що жь ще бачив?» – Бачив, каже, через горло человека вода иде, а вун пити кричит. – «То був, – казав ксёндз, – на сюм свете вуйт лихий, розбуйник, опуйця, що чужую кровь пив, при жниве воды жаловав, то ёго Пан Буг на тамтум свете осудив на смагу, що ёму через горло вода иде, а вун не може напитися. А тые конй, що ты пас, то не кони, але Анёлы: вони тобе показали, якая надгорода будет, добрым, а якая лихим», и вун вельми злякався. И ксёндз, взявши, хорошенько пастухове заплатив и отправив (Зап. И. Захарчук. Верховичи Слон. уезда Гродн. губ.).

Обман цыганкою сельской женщины

Однажды целое семейство цыган в полуверсте от деревни остановилось ночевать в одном леску. С наступлением утра цыганка пошла в деревню ворожить. Побывала она в одном доме, в другом, третьем: в последнем жил довольно зажиточный, бездетный хозяин. К счастью цыганки, хозяина не было дома, застала она только его жену. Цыганка, вошедши в дом, по обыкновению своему начала ворожить; а тут к ней хозяйка с просьбою поворожить, будут ли у нее дети? Посмотревши на ее руку и покачав головою, цыганка сказала: «Ох, моя матко милая, тобе гето зробилося от мертвеца, як ты ёго целовала у руку, будучи еще незамужнею». Хозяйка думала, думала – и ну просить цыганку помочь ей в ее горе; цыганке это и на руку. Она и говорит хозяйке: «Треба, моя матко, зробиць относ твойго бездетства; а для гетого десяток яиц, жареного поросенка, жареную курку, три фунты свининки, треба отнесци и положиць под одним деревом, щобы вовк или собака, все гето съела. Еще, моя матко, дай мне три локцй полотна, свою сорочку, в которой венчалась, хвартух, ручник и булочку пшеничнаго хлеба: гето все я отнесу и повешу на дереве, над криницею, щоб русалки взяли собе на сорочки». Хозяйка исполнила приказание. Дело этим не кончилось. На другой день цыганка опять идет к хозяйке, которая ожидала ее. Теперь она сделала такого рода предложение: велела хозяйке влезть по пояс в мешок, опоясаться и стать посреди комнаты на коленях; сама же взяла стакан с водою, насыпала туда соли, вынула из своего кармана желтого песку, взяла золы, перемешала все это, насыпала в обе руки и стала шептать что-то над водою; пошептавши, она дала воду хозяйке выпить. Давши выпить хозяйке воду, цыганка отправилась якобы шептать что-то еще на двор, строго приказав хозяйке не трогаться, с места, сама же между тем забралась в амбар, набрала, чего хотела, и отправилась в табор, который собирался уже в путь; хозяйка с песком в руках, с яйцом на голове, по пояс в мешке и на коленях стояла до тех пор, пока не пришла соседка к ней и не указала ее смешного положения (передал И. Гомза. Цырнин Новогр. уезда Минск. губ.).

О Лидском замке

Причиной постройки этого замка, по рассказам стариков, было следующее обстоятельство: Один из литовских князей женился на польской пленнице и до того ее любил, что в память ее построил замок и назвал по имени ее «Боною».

Лидский замок со стороны реки в начале XX в.

Выписав работников из немецкой земли, князь велел производить постройку. По окончании постройки замка князь отдал все свое богатство (войско, пушки) своей любимой жене и навсегда велел ей оставаться в замке. Сам он в скором времени скончался, а за князем скончались и мастера, строившие замок. Еще перед смертью он приказал жене своей похоронить его вместе с мастерами в замке, а в противном случае, говорил князь, ее вечно будет мучить дьявол. Все приказания своего мужа княгиня обещала исполнить при жизни князя; но, как только он умер, многие литовские и польские князья приехали в замок и просили ее руки; княгиня забыла обещание мужу; велела тело его занести за замок и похоронить там. Не успели князя занести в назначенное место, как жена его, Бона, исчезла. По преданию, она