Красные ночи - Генрик Цибульский

Для меня лично и для всего командования Пшебраже наступали теперь самые тяжёлые дни. Мы не сомневались, что после ликвидации Гуты настала очередь Пшебраже. Только мы ещё стояли на пути к полной ликвидации польских центров самообороны в волынских сёлах.

Я вызвал к себе Дрзевецкого и поручил ему немного разведать намерения противника. Зная его склонность к браваде, я предупредил его перед прощанием, чтобы он не рисковал слишком сильно.

«Не беспокойся обо мне, Генрик», — успокоил он меня. — «Я их так обману, что Заглоба215 рядом со мной просто фраер!»

Через три дня после отъезда Дрзевецкого я как раз возвращался верхом с обхода позиций наших рот, когда заметил во дворе у моего отца толпу людей.

«Что-то случилось», — подумал я с тревогой и пришпорил коня. Когда я подъехал ближе, то увидел, что там проходит митинг. Я отдал коня связному и вошёл в толпу людей. Посреди двора стояла повозка, которая служила импровизированной трибуной. На неё только что поднялся новый оратор, один из фермеров. Затем из нескольких следующих выступлений я узнал, в чём дело. Оказалось, что весть о разгроме Гуты Степанской дошла до Пшебраже и молниеносно разнеслась по лагерю.

Среди населения воцарился ужас; если Гута пала, та же участь ждет Пшебраже.

Я выделил два основных момента, повторяющихся в каждом выступлении: призыв к немедленному бегству из Пшебраже и упрёки в адрес командования за то, что оно скрыло от людей известие о падении Гуты.

«Надо запрягать лошадей», — гремел следующий оратор, — «и бежать в лес! Лучше сразу записаться на работы в Германию. Если бы в Гуте Степанской поняли это раньше, не было бы столько жертв. Ведь в случае нападения мы не выдержим даже часа осады.»

«Плохо дело», — подумал я.

Начиналось то, чего я больше всего боялся. Я понимал, что нужно как можно скорее взять ситуацию под контроль. Я попросил слова.

Только теперь заметили моё присутствие.

Наступила тишина. Забираясь на повозку, я ещё не знал, как успокоить людей, какими обещаниями и аргументами убедить их разойтись по домам.

«Уже несколько дней назад», — начал я, — «до нас дошли известия о судьбе самообороны в Гуте Степанской. Однако мы не были уверены, правдивы ли эти известия. Теперь, когда вернулся отряд, отправленный для расследования этого дела, мы уже с полной уверенностью знаем, что Гута действительно разгромлена... Слушая ваши выступления, я заметил, что среди вас есть такие, кто из страха хочет уехать на работу в Германию. Наша самооборона носит добровольный характер: кто хочет, может уехать в любой момент. Никого мы силой не удерживаем. Однако я должен объяснить вам два факта. Во-первых, если кто-то покинет лагерь, он не уйдёт даже на километр. Леса сейчас кишат бандами, готовящимися к нападению на Пшебраже. Покинув заграждения, вы только облегчите им задачу. Они поблагодарят вас так, как только они умеют благодарить! Во-вторых, наши солдаты будут сражаться до последнего патрона и не отступят, потому что отступать просто некуда. Уверяю вас, и обещаю, что банды сломают зубы о нашу самооборону. Не собираюсь скрывать, что в любой день мы ожидаем нападения на Пшебраже. Мы пока не знаем, что стало причиной падения Гуты, но что касается Пшебраже, могу вас ещё раз заверить, что ни один уповец не пройдёт через наши заграждения. Если, несмотря ни на что, среди вас есть люди, которые хотят покинуть лагерь, пусть едут! Мы проводим их до Киверцов, но сильной защиты не обещаю, потому что здесь, на месте, нужна каждая винтовка. Кто хочет бежать из Пшебраже», — крикнул я в заключение, — «пусть поднимет руку!»

Я огляделся. Люди стояли молча. Возможно, мне удалось убедить их своими аргументами, а может, им просто было стыдно за своё поведение.

Теперь заговорил Малиновский. Его седая борода, характерная для патриархальных особ, придавала ему солидный вид. Он оглядел толпу спокойным, но укоризненным взглядом, уверенный в авторитете, обусловленном его возрастом и жизненным опытом. Коротко говоря, он признал мою точку зрения и упрекнул тех, кто, по его словам, хотел сдаться бульбовцам без боя. Удар был точным, толпа зашевелилась, получив удар по больному месту. Желающих покинуть Пшебраже уже не осталось. Люди медленно расходились, оживлённо обсуждая случившееся.

Только оставшись один во дворе, я почувствовал глубокую усталость. Это овладение паникой стало одной из моих главных, возможно, даже величайших побед в истории защиты Пшебраже. Я задавался вопросом, откуда у меня взялось столько уверенности в себе, столько внутренней убеждённости, чтобы пообещать этим людям полную безопасность, успокоить их страхи. Я пытался понять, сколько в этом было пустой демагогией, сколько отчаянием, и сколько правдой, основанной на реальной возможности выживания.

Нет, я на самом деле не верил, что мы сможем выжить, противостоять многотысячной армии бандеровцев. Но что я мог сказать этим людям, ожидающим утешения и желающим хотя бы проблеска уверенности в том, что они выживут?

Уже на следующий день мы узнали о трагической судьбе Гуты Степанской.

Тадеуш Коксанович, молодой парень из отряда Медведева, за ночь преодолел 20 километров, разделяющих Сильное и Пшебраже. От него мы узнали, что на дороге Германовка216 — Волка217 нас ждёт группа советских партизан вместе с несколькими десятками беженцев из Гуты Степанской. Партизаны просили прислать несколько повозок за выжившими.

Я поручил Каролю Синицкому и Владиславу Горалю заняться организацией подвод. К вечеру Пшебраже уже принимало у себя первых свидетелей боёв за Гуту.

Через три дня появились следующие. Патрули четвёртой роты задержали двух мальчиков, которые бродили вблизи заграждений, не желая сказать, откуда они прибыли и что делают в окрестностях Пшебраже. Я поехал на место. Мальчики были истощены и ослаблены. Кто-то из партизан обыскал их карманы. Результат был весьма красноречив. У них нашли остатки дикого щавеля и ягод. Только после долгих уговоров мальчики решились признаться, что они беглецы из окрестностей Гуты. Когда Гута опустела, кто-то из них вспомнил, что где-то на западе расположено Пшебраже, имеющее сильную самооборону. Они шли несколько дней, избегая встреч с людьми. Приближаясь к какой-нибудь деревне или одинокой хижине, они сначала прислушивались, на каком языке разговаривают её обитатели. Так они добрались до опустевшей Зофиёвки. До Пшебраже оставалось всего десять километров. Это расстояние они преодолели за ночной марш.

С тех пор не было дня, чтобы в Пшебраже не прибывали всё более многочисленные толпы беженцев. Вот однажды утром