100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

но, видимо, весьма интересовавший Берхгольца в «другом плане» чертеж, на котором мы видим «план тюрьмы бывшего герцога Берона в Пелыме в Сибири»?

Предположение, что Берхгольц как-то «подхватил» часть архитектурного архива казненного Петра Еропкина, представляется маловероятным: вряд ли бы у Еропкина такой богатейший и разнообразный по составу архив; да и почти двухлетний промежуток времени между казнью Еропкина и прибытием в Россию Берхгольца – тоже препятствие.

Столь же маловероятным кажется и версия о том, что чертежи копировались кем-то из еще проживавших в Петербурге пленных шведов. Вероятно, исполнителем был кто-то из многочисленных «архитекторских помощников» или учеников, находившихся тогда в столице. Берхгольц им заказывал – безусловно, открыто, «легально» – исполнение этих копий, уплачивая за работу деньги. Так на протяжении четырех лет и сложилась уникальная «Стокгольмская коллекция».

Ее собирание свидетельствует об исключительном интересе Фридриха-Вельгельма Берхгольца к России и особенно к Петербургу. В стране этой и в этом городе он бывал не однажды. Впервые сын голштинского дворянина попал сюда 13-14-летнем мальчиком. Пребывание это было непродолжительным – в отличие от второго, растянувшегося на шесть лет – с июня 1721 до июля 1727 года. На этот раз Берхгольц приезжал в Россию в придворной должности камер-юнкера голштинского принца Карла-Фридриха, сватавшегося за старшую дочь Петра Анну Петровну и здесь, в Петербурге, женившегося на ней. Молодой Берхгольц (они с принцем были ровесники, оба родились в 1700 г.) проявил широту познаний, огромную начитанность, исключительную наблюдательность и цепкую память. Он изо дня в день вел дневник, рукопись которого уже после его смерти (он умер в Висмаре в 1771 году) попала к известному немецкому публицисту и издателю Антону-Фридриху Бюшенгу (долгие годы служившему пастором лютеранской церкви в Петербурге), который и опубликовал ее в своем ежегоднике, издававшемся в Галле в 1785–1788 годы.

«Дневник камер-юнкера Берхгольца» и поныне является одним из самых ценных для нас источников по истории Петербурга петровской эпохи. А сам автор его продолжал придворную службу в Голштинии, перейдя после смерти герцога Карла-Фридриха в 1739 году в штат его сына, будущего русского императора Петра III – тогда еще 11-летнего мальчика.

С великим князем Петром Федоровичем в должности его обер-камергера Берхгольц вновь приехал в Россию в феврале 1742 года и прожил в Петербурге следующие четыре года. Всего на российской земле – ив основном в Петербурге – он прожил десять лет.

Весной 1746 года между Берхгольцем и 18-летним великим князем произошел разрыв, имевший и политическую, и личную подоплеку. Берхгольц покинул Петербург: назначенная ему, генерал-лейтенанту русской службы и кавалеру орденов Александра Невского и Святой Анны пенсия (две с половиной тысячи рублей в год) выплачивалась неаккуратно – он тихо и одиноко жил в своем Висмаре, храня бесценные сокровища – рукопись своего удивительного дневника и огромную коллекцию уникальных чертежей российских городов.

Его имя не включено в подробнейшие, многотомные справочники о немецких писателях и ученых. Но его наследство для истории России, для истории Петербурга – поистине бесценно. Он был одним из тех иностранцев, которые, приезжая в Россию, «прикипали душой» к этой стране, к юному, такому необычному и такому прекрасному городу, который был новой столицей этой страны.

«Шпиц» Адмиралтейства

Шпиц… велите достроивать со всяким поспешением… и на шпиц корабль выделать и поставить…

Из письма Петра I петербургскому коменданту генералу Роману Брюсу. Декабрь 1705 года.

В этом очерке впервые на основании недавно изученных архивных документов мы рассказываем подробности создания шпиля Адмиралтейства. Он – не только одна из главных достопримечательностей нашего города, его всемирно известный и признанный символ, но и великолепный памятник труда, выдающееся творение русских мастеров, теперь уже не «безымянных».

К адмиралтейскому шпилю у каждого петербуржца особое отношение: горделивое и любовное. Он не только изящен, совершенен по форме и пропорциям – в нем воплощена идея Петербурга как морской столицы России. И он же – основа одной из главных градостроительных идей Петербурга – идеи «трезубца» – три главных луча, пронизывающие центральную часть города, исходят от сияющей яркой позолотой «адмиралтейской иглы».

Но мало кому известна поразительная подробность истории шпиля: он на 80 лет старше здания, над которым вознесся. Великий зодчий Адриан Захаров, перестраивая в начале XIX века комплекс Адмиралтейства, сооруженный Иваном Коробовым в 1730-е годы, сохранил не только размеры и общую планировку старого комплекса, но и шпиль.

Захаров понял, что шпиль старого Адмиралтейства – совершенное творение, что «лучше не сделать» и в этом признании – несомненный признак выдающихся достоинств и высочайшего профессионализма замечательного архитектора. Он писал: «Самый шпиц, не расстраивая нимало его связи, удержал настоящую свою фигуру…» Беспримерный, кажется, случай, когда в новом архитектурном творении сохраняется не его старый фундамент или фасад, а уникальное сооружение, его завершение, создающее силуэт.

Мы не знаем, когда и кем сооружение это было названо «шпилем». Во всех документах XVIII века, начиная с петровского времени, оно именовалось «шпиц» (от немецкого «острие»). Впрочем, и термин «шпиль» русские словари в одном из значений толкуют как «шест», «торчок» (В. Даль), «остроконечный, сильно вытянутый и сужающийся кверху шест, венчающий здание». Название «шпиль» давно уже стало привычным, общеупотребительным.

Затевая в 1704–1705 годах строительство Адмиралтейства, Пётр видел в нем не только верфь и крепость на левом берегу Невы, но и главное, доминантное, сооружение всей левобережной части будущего города – части, недаром получившей название Адмиралтейской стороны. Адмиралтейство должно было выделяться – не только размерами, но и силуэтом; поэтому над ним и воздвигается деревянный шпиль, кажется, первый в городе – при перестройке в 1711 году над двухэтажной мазанковой башней с воротами был поднят деревянный шпиц, окруженный «галдареей»; позднее здесь ежедневно играла полуденная духовая музыка.

В 1718–1719 годах архитектор Григорий Устинов перестраивает обветшавший комплекс Адмиралтейства. Над главными воротами воздвигается башня, увенчанная железным окрашенным шпицом с яблоком, короной и корабликом наверху; в сооружении шпица участвовал и, может быть, играл главную роль, мастер-голландец Харман-ван-Болес.

В 1720 году часовщик Андрио Форзенг монтирует на башне часы «с написанным кругом» (живописным циферблатом) и набатный колокол. В помещении под шпицом разместились «офис» Адмиралтейств-коллегии и «модель-камора» – хранилище моделей кораблей, построенных на Адмиралтейской верфи, «зародыш» нашего Военно-морского музея.

Адмиралтейство стало крупнейшим в новой столице промышленным предприятием, огромной казенной мануфактурой. Оно было и местом торжеств (спуски новых кораблей) и празднования «викторий». Оно было и центром всей жизни этой части молодого города – части, границы которой непрерывно расширялись, а численность населения возрастала.

Железный шпиц Адмиралтейства возвышался над городом в течение 15 лет: даже сооружение втрое более высокого шпиля Петропавловской колокольни не «унизило» его…

Хочется назвать имена тех, кто этот шпиль создавал: помимо архитектора Григория Устинова и «шпицного дел мастера» ван-Болеса это были мастер Тобиаш Гагель, подрядчик Григорий Косачев,