Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

надпись Тиридата в Гарни («Гелиос! Трдат Великий, Великой Армении государь, когда властитель построил агарак царице (и) эту неприступную крепость в год одиннадцатый своего царствования…») содержит обращение к Нерону. А.Р. Панов предполагает, что под Солнцем (Гелисом) в данном случае имеется ввиду император[826].

Мы знаем, что Вологез очень серьезно относился к своему союзу с Нероном и требовал от сената уважения к его памяти: «Даже парфянский царь Вологез, отправляя в сенат послов для возобновления союза, с особенной настойчивостью просил, чтобы память Нерона оставалась в почете». Тацит пишет, что «даже парфяне, следуя за шутом, надевшим личину Нерона, готовы взяться за оружие»[827]. Видимо, именно о нем сообщает Дион Кассий, по словам которого, при Тите появился некий Теренций Максим, родом из Малой Азии. Самозванец походил на покойного императора лицом и голосом и слыл искусным кифаредом (Нерон любил этот инструмент). Теренций Максим и его сторонники пользовались поддержкой Артабана III[828], а Светоний рассказывает о том, что «двадцать лет спустя» после смерти Нерона («когда я был подростком»)– то есть в середине 80-х гг.– «явился человек неведомого звания, выдававший себя за Нерона, и имя его имело такой успех у парфян, что они деятельно его поддерживали и лишь с трудом согласились выдать»[829]. Все это и легло в основу преданий о воскресении Нерона и его возвращении.

В этой связи самое время рассмотреть, как автор Откровения видит «парфян». В девятой главе они упоминаются минимум дважды. Это упоминание про «два горя».

Первый раз – это «саранча из бездны». Трудно пройти мимо факта, что образ саранчи навеян тем, как источники описывали армию Сурены во время войны с Крассом: «Стиснутые на небольшом пространстве, они сталкивались друг с другом и, поражаемые врагами, умирали не легкою и не скорою смертью, но корчились от нестерпимой боли и, катаясь с вонзившимися в тело стрелами по земле, обламывали их в самих ранах, пытаясь же вытащить зубчатые острия, проникшие сквозь жилы и вены, рвали и терзали самих себя. Так умирали многие, но и остальные не были в состоянии защищаться»[830].

Этот же ряд образов прослеживается и при описании Сурены. «По богатству, знатности рода и славе он занимал второе место после царя, мужеством же и талантом превосходил среди парфян всех своих современников; к тому же никто не мог сравняться с ним ни ростом, ни красотою. В поход выступал он не иначе как везя за собой припасы на тысяче верблюдов и двести повозок с наложницами; тысячи конников, закованных в броню, и еще большее число легковооруженных сопровождали его особу…» Сам Сурена «огромный ростом и самый красивый из всех; его женственная красота, казалось, не соответствовала молве о его мужестве – по обычаю мидян, он притирал лицо румянами и разделял волосы пробором…» По происхождению своему он владел наследственным правом первым возложить на царя «диадему при вступлении его на престол» (ср. с текстом Откровения: «На ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее – как лица человеческие; и волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну» (Откр. 9: 7–9).

Очень показательно в этой связи, что при описании триумфального въезда Сурены в Селевкию Плутрах прямо использует образ гадюки (скиталы): «Все в целом это шествие напоминало гадюку или же скиталу: передняя и бросавшаяся в глаза его часть была схожа с диким зверем и наводила ужас своими копьями, луками и конницей, а кончалось оно – у хвоста походной колонны – блудницами, погремками, песнями и ночными оргиями с женщинами» (ср.: у саранчи «были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была – вредить людям пять месяцев» (Откр. 9: 10).

К слову сказать, облако дыма, от которого «помрачилось солнце и воздух» и из которого появилась ядовитая саранча, находит свою аналогию в облаке пыли, в котором появились парфяне: «Взрывая копытами равнину, парфянские кони подняли такое огромное облако песчаной пыли, что римляне не могли ни ясно видеть, ни свободно говорить»[831].

Второй раз – «адская конница на Евфрате, умерщвляющая третью часть людей».

Плутарх пишет: «Парфяне, воодушевляя себя перед боем, не трубят в рога и трубы, а поднимают шум, колотя в обтянутые кожей полые инструменты, которые обвешиваются кругом медными погремками. Эти инструменты издают какой-то низкий, устрашающий звук, смешанный как бы со звериным ревом и раскатами грома; парфяне хорошо знают, что из всех чувствований слух особенно легко приводит душу в замешательство, скорее всех других возбуждает в ней страсти и лишает ее способности к здравому суждению…»[832]

Устрашив римлян этими звуками, парфяне вдруг «сбросили с доспехов покровы и предстали перед неприятелем пламени подобные – сами в шлемах и латах из маргианской, ослепительно сверкавшей стали, кони же их в латах медных и железных» (ср. с текстом Откровения: «Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходили огонь, дым и сера» (Откр. 9: 17).

Такое впечатление, что историк читал эти слова евангелиста, описывая ужас римлян от парфянских катафрактариев. В целом кажется, что образы первого и второго горя в девятой главе навеяны парфянами.

Что должно было случиться? Почему в раннехристианской Церкви образ парфян изменился? Почему в 40-е гг. (или позже, в 60-е) доминирующим образом являются волхвы, несущие дары Младенцу, а спустя тридцать лет – скорпионы и адская конница? Ведь, как мы теперь знаем, как раз в это время Аршакиды отказываются от культа божественного Аршака. То есть в Риме культ императора все более укреплялся, а в Парфии события шли в другом направлении. Но, судя по Апокалипсису, христиане видели что-то другое к востоку от Евфрата. При этом рост скепсиса по отношению к парфянам сопровождался и ростом скепсиса по отношению к Риму.

Возможно, что на христиан огромное впечатление произвела готовность Аршакидов поддерживать и Нерона, и Лже-Нерона. Для Церкви стремление «клонировать» Антихриста было символом того, что забота о политической целесообразности может обернуться духовным ослеплением. Может быть, неслучайно «парфянская» (девятая) глава Откровения начинается видением «падшей звезды»: «…и увидел я звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны»[833].

Все это характеристика духовной борьбы, которая разворачивалась в Парфии, и характеристика условий, в которых разворачивалась христианская