Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

У медицины в целом никогда не было проблем с определением смерти мозга. Это было просто формальностью. Главный же вопрос заключался в том, можно ли и следует ли называть теплое, розовое, пульсирующее, выглядящее живым тело мертвым. Все органы жизнеспособны. Организм может пройти через период полового созревания, он может выносить ребенка. Такие случаи были. Достижение Комитета Бичера состояло в том, что они сформулировали вескую причину не тратить ресурсы на людей, которые вне всякого сомнения умрут, не приходя в сознание. Изменив классификацию и назвав людей, пребывающих в таком состоянии, мертвыми, они оказали услугу обществу. По сути, они сказали: «Если мозг безвозвратно уничтожен, то это не жизнь; это не жизнь, так что можно забирать органы».

Перед ними стояла четкая задача защитить врача. Так, они рекомендовали объявлять пациента мертвым до отключения аппарата ИВЛ, чтобы не казалось, будто они отключают живого человека. Кроме того, было рекомендовано, чтобы в принятии решения не участвовали врачи, задействованные в трансплантации органов. Только они руководствовались практическими, а не строго научными соображениями, и наследие Комитета Бичера и Президентской комиссии теперь загнало нас в ловушку. Нужно было, чтобы кто-то сказал: «Мы хотим, чтобы произошел сдвиг в общественном сознании, и если мозг настолько необратимо и полностью поврежден, что нет никакой надежды на восстановление, и это абсолютно (чтобы не к чему было придраться), тогда мы признаем, что пациент находится в состоянии, когда разумно и допустимо осуществлять трансплантацию органов». Проблема была в том, что они назвали это смертью.

В момент невероятного просветления католическая церковь поддержала идею о том, что смерть мозга — это смерть. В 2006 году я был членом комиссии Папской академии наук в Ватикане, которая выпустила монографию под названием «Признаки смерти». Мы обсудили всех ангелов, которые могут уместиться на кончике булавки, включая вопрос о том, означает ли «смерть», что должны умереть все клетки тела до последней, что является очевидной крайностью, ведь волосы и ногти продолжают расти после смерти.

Монография начиналась с цитаты святого Августина:

Таким образом, когда функции мозга, которые, если можно так сказать, служат душе, полностью прекращаются из-за какого-либо дефекта или нарушения — поскольку проводники ощущений и движений больше не работают, — это равносильно отсутствию души в теле, ее уходу.

В конечном счете церковь согласилась с тем, что смерть мозга — это смерть, и подтвердила простую и старую позицию Августина, оставив при этом возможность для души существовать отдельно от тела. Тем не менее внутри церкви до сих пор остаются ярые противники этой точки зрения на смерть мозга, выступающие даже против извлечения органов у людей с умершим мозгом, поэтому данный вопрос пока нельзя назвать окончательно закрытым.

Однажды у меня был пациент, состоявший в «Ангелах Ада»[38], которому выстрелили в лицо, когда он ехал на своем «Харлее» по шоссе со скоростью сто тридцать километров в час, — судя по последствиям, это был как минимум дробовик. После выстрела он съехал с дороги и размозжил себе череп (шлема на нем не было). Более того, часть его мозга так и осталась на дороге. С тем же успехом его могли просто обезглавить, но, когда его подключили к аппарату ИВЛ, вставив в горло трубку, его сердце продолжило биться и в теле поддерживалась жизнь. И вот он лежал, человек вне закона, бандит, возможно социопат, однако на его водительских правах было написано «донор органов». Что ж, в итоге он оказался гуманистом.

Вопрос о пересадке его роговицы даже не стоял. Ее попросту больше не было, и в этом заключалась наша главная проблема: как понять, что мозг умер, если у него нет глаз, которые могли бы все нам поведать? Мы не могли проверить реакцию его зрачков. Мы не могли исследовать движения его глаз или роговичные рефлексы. Помню, как подумал: «Не дай бог мне ошибиться с диагнозом смерти мозга, это же все равно, что отправить невиновного на электрический стул. Как же мне это провернуть?»

Мы могли бы показать, что у него было апноэ (что он не мог дышать самостоятельно), но это всего лишь один из пяти тестов на смерть по критериям мозга. Президентская комиссия постановила, что при определенных обстоятельствах можно использовать альтернативные тесты. Так что мы сделали ему ЭЭГ. У него едва хватило оставшейся кожи головы, чтобы разместить провода, и мы получили прямую линию — никакой электрической активности. Мы провели сканирование его мозгового кровообращения. Обследование заняло несколько часов — не потому, что ему разнесло лицо, а потому, что мне никак не удавалось убедить людей, занимающихся у нас радиоизотопными исследованиями, приехать и провести тесты посреди ночи на мертвом пациенте. Они ответили:

— Мы сделаем все утром.

Я сказал:

— Им нужны его органы. Приезжайте сейчас.

Они ответили:

— Ой, да ладно!

— Нет уж, тащите сюда свою задницу и сделайте это, иначе я позвоню кому-нибудь наверх.

Наконец они прислали человека, который ввел технеций, радиоактивный элемент, в кровь, чтобы проверить, поступает ли она в мозг. Она не поступала.

Никто не переживал по поводу этого пациента, возможно, потому, что у мотоциклиста больше не было глаз, в отличие от собаки из примера Марти. От его человеческого лица вообще мало что осталось. Тем не менее внутри него были нетронутые органы, которые принесли немыслимое количество добра — возможно, этого добра даже хватило, чтобы искупить все его прижизненные злодеяния.

Можем ли мы сказать то же самое о Майке Кавана?

— Кстати… — начал было говорить я старшей медсестре отделения интенсивной терапии.

— Да, я знаю, — перебила она, без особых эмоций закончив мою мысль за меня, — он донор.

Новость о прошлом