Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

Майка распространилась мгновенно, и над отделением нависла мрачная тишина. Как только кого-то объявляют мертвым, все тут же перестают воспринимать физическую энергию, которая обычно окружает живое тело, и на пациента не обращают внимания. Теперь всех заботят лишь его органы, которые нужно сохранить. В случае с Майком, растлителем малолетних, после того как первоначальный шок прошел, все было иначе. Персонал огибал дверь в его палату, словно из нее выходил холодный воздух. Сам факт его присутствия был неприятным. Все хотели, чтобы это была чья-то чужая проблема, но она была нашей.

— А как тебе это, Трэй? Этот парень был ангелом.

Треэй фыркнул, полез под одеяло и ущипнул Майка за кожу на животе.

— Господи, Трэй! Немного грубовато, тебе не кажется?

— Прости, но это всяко лучше, чем выкручивать ему соски. — Он имел в виду устаревшую практику моего поколения невропатологов, которая теперь повсеместно считается полным варварством. Щипок не вызвал никакого движения, даже кратковременного подергивания туловища или конечностей. Затем последовала проверка более традиционным и гуманным способом — сильным поочередным сдавливанием костяшек пальцев на руках и ногах ручкой молоточка, излюбленного оружия невролога. По моим наблюдениям, женщины-неврологи обычно давят сильнее мужчин, словно чтобы убедиться, что никто не уйдет живым. В данном случае не было ни намека на движение. У всех, кроме полностью парализованных, коматозных пациентов, выпрямляются руки, а тело выгибается назад, в то время как плечи выворачиваются внутрь. В случае с Майком не было ничего, никакого отклика мозга.

Затем Трэй заглянул в его зрачки.

— Круглые, восемь миллиметров, — крикнул он.

— Ты измерил или наугад?

Трэй поднял брови и достал круглый ламинированный прибор для измерения зрачков с черными кругами разного диаметра. Трэй поднес его к глазу пациента.

— Хорошо, семь миллиметров и не реагируют.

Теперь средний мозг можно было исключить из списка, учитывая, что он контролирует размер зрачка и реакцию на свет.

— Неоднозначно, — сказал я. Если зрачки слишком маленькие или слишком большие, это указывает на остатки мозговой деятельности. Зрачки диаметром девять миллиметров для случая полной смерти мозга были бы чем-то необычным. Семь миллиметров были нормальным результатом, однако он не позволял сделать окончательного вывода.

— Мне сделать температурную пробу или кукольные глаза? — спросил Трэй, подразумевая два разных способа заставить глаза двигаться из стороны в сторону с целью проверки целостности варолиева моста, средней части ствола мозга. Поскольку на пациенте был ортопедический воротник и существовала вероятность перелома шеи, мы не могли двигать его из стороны в сторону[39], так что стали вливать ему сначала в одно, потом в другое ухо ледяную воду[40]. Такое раздражение является очень мощным стимулом для движения глаз за счет мозгового контура, жестко прошитого в стволе мозга, если он хоть как-то функционирует.

— Ни черта.

Теперь момент истины, тест на апноэ. Будет ли он дышать?

— Как вы предпочитаете это сделать, доктор Роппер?

— Закачайте ему кислород.

Человек должен пройти тест на апноэ. Тогда вы сможете доказать себе, что весь мозг, включая его ствол, умер. Только помните, что, когда вы отключаете пациента от аппарата искусственной вентиляции легких, либо для проведения теста на апноэ, либо после констатации смерти, позаботьтесь о том, чтобы родственников рядом не было, и предупредите медсестер. У многих пациентов с мертвым мозгом после отключения аппарата ИВЛ наблюдается так называемый рефлекс Лазаря, когда мышцы рук спонтанно сокращаются, а ладони поднимаются к груди, словно хватаясь за трубку. Сколько бы раз вы ни видели это зрелище, оно каждый раз нагоняет жуть.

Этот тест — самый важный. Своими корнями он восходит к практике Моисея Маймонида, который подносил ко рту пациента зеркало, чтобы проверить, запотеет ли оно от дыхания. Его цель — узнать, будет ли пациент дышать самостоятельно. В течение двух минут мы пропускали через легкие Майка Кавана чистый кислород, за счет чего его сердце и кровяное давление могли продолжать работать десять минут без ИВЛ, после чего отключили аппарат.

Тишина. Я слышал тиканье своих карманных часов. Пристально наблюдая за ним с Трэем, мы увидели, как спина Майка несколько раз выгнулась — определенно не рефлекс Лазаря, однако нечто не совсем совместимое со смертью мозга. Используя свою ладонь вместо зеркала, я почувствовал, как воздух едва заметно проходит через трубку аппарата ИВЛ. Неужели он дышал? Трэй был уверен, что он не дышит, уже убедив себя, что парень мертв. Нам важно было отмести любые сомнения.

Бывает полезно иметь врага, в идеале — заклятого. У меня такой есть — это Шьюмон. Хотя он и не совсем мой враг, это реальный человек, с которым мы уже более десяти лет спорим по одному вопросу.

Алан Шьюмон, уважаемый невролог и профессор Медицинского центра Калифорнийского университета, имеет наглость утверждать, что смерть мозга — это не смерть. Он не всегда так считал, однако его мировоззрение изменилось около десяти лет назад, когда ему представили пациента, четырнадцатилетнего мальчика, который получил тяжелую травму головы: запрыгнув на капот медленно движущегося автомобиля, он упал с него, ударился головой о бордюр и в итоге был признан мертвым. Тем не менее он «прожил» еще шестьдесят три дня на капельницах и аппарате ИВЛ. Для обследования мальчика был вызван доктор Шьюмон, который согласился с заключением о смерти мозга. По стандартам штата Калифорния, мальчик был трупом, но по настоянию семьи тело продолжало находиться в больнице под присмотром медсестер, которые были озадачены и обескуражены этим диагнозом. Шьюмон сообщил, что у мальчика началось половое созревание и в конце концов он умер, но не от травмы головы, а от пневмонии.

Как долго тело может существовать после смерти мозга? Не бесконечно, но дольше, чем думает большинство людей.