Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

В этом и заключается главная мысль Шьюмона: как классифицировать такое тело, ведь смерть по критериям мозга — это не то же самое, что смерть биологического организма? С тем же успехом можно рассматривать смерть по психологическим, социологическим, юридическим или религиозным стандартам, однако, как отмечает Шьюмон, если привести биолога к кровати этого четырнадцатилетнего мальчика, предварительно ничего ему не сообщив, и спросить, является ли он живым или мертвым организмом, любой биолог будет вынужден сказать, что мальчик жив — в очень плохом состоянии, но жив.

Это очень тонкий вопрос, и хотя позиция Шьюмона и не сильно расходится с общепринятым мнением, которое так усердно защищал Трэй, она расходится достаточно для того, чтобы вызвать дискомфорт у большинства неврологов. Если безоговорочно принять точку зрения Шьюмона, то это будет означать, что хирурги-трансплантологи убивают людей и что мы, неврологи, дающие на это добро, объявляя людей мертвыми по критериям мозга, являемся их соучастниками.

Сам Шьюмон этого аргумента не приводит, равно как и я. И Шьюмон не является моим заклятым врагом. Когда-то я придерживался противоположной точки зрения по этому вопросу, впрочем, как и сам Шьюмон. Я отчетливо понимал, что в тот момент, когда мы объявим Майка Кавана мертвым, в дверь войдет хирург-трансплантолог и без анестезии вырежет лимфатический узел из шеи Майка. После нескольких быстрых тестов Майка увезут в специализированную операционную, парализуют его мышцы и, опять же без анестезии, удалят ему почки, печень, сердце, роговицу, кожу и костный мозг. Он недолго пробудет в этом непонятном состоянии теплого пульсирующего тела, юридически являющегося трупом. Удаление внутренних органов быстро сделает его мертвым по всем стандартам, однако в течение короткого промежутка времени между палатой интенсивной терапии и операционной Майк Кавана будет существовать в своего рода лимбе: мертвый юридический, но не биологически. Он будет «неомортом» — этот термин придумал психиатр Уильям Гейлин в 1974 году, за три года до того, как по роману Робина Кука «Кома» был снят фильм, в котором смерть мозга и неоморты стали частью сюжета в стиле нуар.

Уступать оппоненту может быть унизительно, пока не осознаешь, что он вовсе никакой не оппонент, а ученый, занимающийся тем, чем должны заниматься ученые: ставить под сомнение текущее положение вещей. Алан Шьюмон справедливо утверждает, что существует три концепции смерти: биологическая, которая рассматривает сам организм, психологическая, которая рассматривает его личность, и социологическая, рассматривающая юридическое лицо. На данный момент тесты на смерть по критериям мозга и их обоснование являются целиком и полностью биологическими. Шьюмон же утверждает, что, приравнивая смерть мозга к смерти личности, мы тем самым переводим этот вопрос в плоскость другого домена. Если мы хотим объявить человека мертвым из-за того, что его мозг перестал работать, то нам следует делать этот аргумент на психологических, социологических или других основаниях, но никак не на биологических. Его довод по поводу биолога, хотя и звучит эффектно, на самом деле является надуманным. Хороший биолог увидит подвох. Если перед нами лежит тело, являющееся живым организмом, но при этом эквивалентное червю, это не обязательно живой человек.

Десять минут истекли, и результат был однозначным. Майк Кавана провалил тест на апноэ.

— Вот и все, — сказал Трэй, снимая перчатки.

— А все ли? Если он мертв, то в каком смысле он мертв?

— В смысле смерти, — ответил Трэй.

— Ну, его мозг может быть мертв, но другие органы живы. Их можно пересадить.

— Но это всего лишь органы. Органы можно поддерживать, даже выращивать вне тела.

— Рана на шее, где хирург-трансплантолог вырезал лимфатический узел, заживет.

— Это всего лишь клетки, — парировал Трэй. — Они работают в автоматическом режиме. Если давать им кровь, они продолжат работать, ничего значимого при этом не происходит.

— Но если бы Майк Кавана был беременной женщиной, — сказал я, — мы могли бы поддерживать его жизнь, чтобы он выносил ребенка. Что может быть более значимым, чем это? Я хочу сказать, что мы только что приняли оперативное решение, а не биологическое. Конечный результат все равно правильный, но мы не можем себя похвалить и сказать, что достигли онтологической уверенности. Мы должны быть честны в том, что мы делаем. Его мозг, может, и мертв, но остальное тело не мертво, и мы можем его использовать. У меня нет никаких проблем с тем, что мы делаем, но я согласен со Шьюмоном: нам следует более тщательно все продумать.

Трэй замялся, а затем сказал:

— А разве не это мы только что сделали?

— Неубедительно, да?

— Нет, — ответил он.

Мы с Трэем прекрасно знали, что произойдет, когда я подпишу свидетельство о смерти. Смерть мозга — это твердое, однозначное и окончательное решение, абсолютная точка невозврата. Любой компетентный невролог или нейрохирург, обследующий пациента с мертвым мозгом, придет к такому же выводу, что и мы: этот мозг никогда не восстановит свои функции, и вся королевская конница, и вся королевская рать ни черта не смогут с этим поделать.

Проблема в слове мертвый. Оно путает нас в очень важном вопросе, равно как и слово диагноз.

Смерть мозга — это не диагноз, потому что диагноз подразумевает определенную вероятность. Смерть мозга — это установленный факт.

Диагноз подразумевает спектр ложноположительных результатов, вероятность ошибки, то, что кто-то будет похоронен заживо. Это может случиться только в том случае, если тест будет проведен неправильно, а мы все сделали как надо.

— Послушай, Трэй, — сказал я, — полезно иметь практическое определение, с которым можно работать. Без этого мы не могли бы прожить и дня. Но ты, будучи врачом, занимающимся мозгом, находишься в положении, которое позволяет тебе думать об этих вещах в более широком смысле, и ты должен это делать, потому что, если этого не сделаешь ты, этого не сделает никто.