Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

К тому времени уже стемнело. Мы стояли в отделении интенсивной терапии перед палатой Майка Кавана. Неестественно долго Трэй ничего не говорил, ничего не делал, ни на что не смотрел. Затем он резко изменился в лице и вышел. Это не было «да», это не было «нет», и он не отмахнулся от моих слов. Но он оставил после себя пустоту, и ее быстро заполнил Элиот, который как раз проходил мимо.

— Он уже умер? Медсестры хотят знать. Они хотят, чтобы его отсюда убрали. Хирург-трансплантолог наготове.

— Я сейчас подписываю бумаги.

— Ну, тогда, — сказал Элиот без иронии, удовлетворения или облегчения, — выводите своих мертвецов.

В мюзикле «Волшебник страны Оз» после трагедии, связанной с торнадо и падением дома, судмедэксперта Голубой страны попросили проверить лежащие под крыльцом останки Эваноры, Злой Ведьмы Востока. После должного рассмотрения он торжественно объявил мэру:

«Будучи коронером, я заявляю, что тщательно ее осмотрел и она не просто мертва, она полностью и бесповоротно мертва».

В случае с Майком Кавана Трэю хватило того, что наш пациент был «просто мертв», равно как и Президентской комиссии, штату Массачусетсу и Ватикану. Что касается меня, то я не был полностью в этом уверен.

13

Против течения

Основано на реальных событиях

— Гилберт говорит, что хочет стать офтальмологом, — сказал Элиот, словно обращаясь к растениям за окном. Пятница, вечер, у Элиота билеты на симфонию. У меня званый ужин. Мы безмятежно сидим в моем кабинете, начиная еженедельный ритуал, который, если боги снизойдут до нас, вернет нам энтузиазм к маленьким радостям.

Гилберт — один из студентов-медиков третьего курса, которые участвуют с нами в обходах пациентов. Он невысокого роста, носит круглые очки в проволочной оправе в стиле 1920-х годов, а еще у него, возможно, британский акцент. Сложно сказать наверняка, потому что говорит он тихо. Вместе с тем мы с Элиотом заметили, что он ладит с пациентами — навык, который сложно измерить и которому почти невозможно научить. Отчасти он включает в себя тонкий баланс между умением слушать, перерабатывать информацию, казаться заботливым, на самом деле заботиться, а также давать пациенту то, что ему нужно, даже если это не то, чего он хочет. Не то чтобы он говорит с ними на одном языке — скорее умеет переводить то, что они ему говорят, в удобоваримую форму, чтобы потом в успокаивающей манере все им объяснить, — редкий, как будто врожденный навык. А то, что он похож на Гарри Поттера, делу нисколько не мешает.

— Сегодня принимал парня с расстройством контроля побуждений, — рассказываю я Элиоту, — у него болезнь Паркинсона. Очень любопытный случай. Он ходил и лупил по стенам, преследовал людей, которые его подрезали. Он хотел выйти из машины и кому-нибудь врезать.

Вот как формулирует проблему пациент на своем собственном языке.

— Перебор с агонистами дофамина, — говорит Элиот, перефразируя проблему на наш язык.

— Верно. Перебор с «Мирапексом», поэтому я снизил дозировку.

Вот что делает медицину медициной. Люди впускают нас в свою жизнь, но мы не можем ожидать, что они опишут свою проблему в медицинских терминах, поэтому перефразируем то, что они говорят, так, чтобы это можно было использовать. Мы связываем их слова в единое целое. Если кто-то обращается к нам с онемением или параличом, головной болью или проблемами с речью, тремором или спутанностью сознания, мы берем слова пациента, проецируем их на уровень работы мозга и нервной системы, а затем составляем план действий. Порой это превращается в очень напряженную шахматную партию — шахматный блиц, — потому что во время обхода нам приходится действовать быстро. Наша задача — сделать оптимальный ход.

Казалось, Гилберт понимает это интуитивно, и у него был потенциал, чтобы реализовать этот свой дар на практике, — все же он достаточно долго участвовал в обходах, чтобы понять, какую цену ему придется заплатить, если он выберет неврологию вместо офтальмологии. Ни Элиоту, ни мне не нужно говорить, что означает решение Гилберта: что офтальмология обеспечит ему комфортную жизнь, достойный заработок, относительно спокойную рабочую обстановку по сравнению с неврологией. Ему предстоит принять очень важное решение, но мы все понимаем. Гилберт увидел, какой нелегкий путь ждет его впереди, и подслушал достаточно разговоров вроде того, что мы с Элиотом ведем прямо сейчас.

— Та женщина, которая была у нас в прошлом месяце, — говорит Элиот, — почти девяносто лет, обширный инсульт, последующая пневмония. Потом я встретился с семьей. Со мной был Флавио. Мы сказали: «Ей восемьдесят девять, и, даже если она выздоровеет, в лучшем случае у нее будет полностью парализована левая сторона и ей будет нужен круглосуточный уход». Два ее сына были очень откровенны и сказали нам, что их мама не захочет так жить. Они сказали: «Пожалуйста, не делайте с ней этого». Они хотят только паллиативное лечение. Все согласны, кроме дочери — тихая, по типу старой девы, немного с прибабахом, все время просидела в углу. Ни слова не сказала. В палате присутствовал социальный работник, присутствовал младший ординатор, присутствовал Флавио. Женщина умирает несколько дней спустя. Проходит две недели, и к нам приходит жалоба на меня и Флавио, мол, мы поспособствовали ее смерти, дочь не до конца поняла, что мать может поправиться, что внезапно ей стало намного хуже и она умерла. Только сейчас она заговорила о том, что мы не оставили ее матери шанса.

Тут нечего сказать, кроме того, что Элиот уже и так знает: это не приведет ни к чему, кроме ненужного стресса и раздражения.

— А как прошел твой день? — спрашивает он меня.

— Принимал женщину, это будет целая катастрофа. У нее образование в легком, киста в кости, похоже на остеосклеротическую миелому, а последние полгода прогрессирующая атаксия и спастичность. За нее уже взялись гематологи, ортопеды,