Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

стало лучше, над тем, чтобы помочь вам выжить, даже если прогноз плохой». А еще мне хотелось бы добавить: «И вы даже не представляете себе, что для этого мне приходится делать». Это не то же самое, что быть мясником, пекарем или мастерить подсвечники. Мы пытаемся понять, как работает мозг, чтобы мы могли привести его в норму. Мы делаем свою работу, но не зацикливаемся на возвышенных философских вопросах: что такое сознание? Где находится душа?

Мы можем интересоваться подобными вещами в свободное время, но в палате нам нет до этого дела, потому что любая грандиозная теория разума и сознания рассыпается, когда сталкивается с холодными, неумолимыми фактами конкретного случая. Вместо теорий нам нужна голая клиническая правда: что не так с мозгом этого человека? Можем ли мы вернуть его в нормальное состояние или хотя бы его подобие? Можем ли мы хотя бы направить его на верный путь? Когда мы этого сделать не можем, этот вопрос приобретает мрачный оттенок: как я проведу пациента и его родных через все это, вплоть до деменции или смерти? Потому что эта работа не заканчивается на постановке диагноза.

Раз в неделю мы отправляемся в лабораторию невропатологии, где ординаторы занимают одно из восьми мест у учебного микроскопа, наблюдая за тем, как заведующий отделением невропатологии изучает гистологию и морфологию полученных с помощью биопсии образцов тканей опухолей пациентов. Эти окрашенные образцы тканей служат доказательствами. Присяжные могут принять любое решение. Элиот обычно бросает на меня многозначительный взгляд, когда плохие новости кажутся неизбежными. Тогда я понимаю, что он думает о Максе фон Сюдове в фильме «Седьмая печать».

Мы все придумываем различные понятия, чтобы успокоить себя, и врем, чтобы себя защитить.

Элиот называет это техникой дистанцирования. Его подход в этом плане по большей части кинематографический.

— Мы только что говорили со Смертью, — говорит он пациенту, — и Смерть сказала нам, что ваше время пришло.

Смертью Элиот называет заведующего отдела невропатологии. То, что мы слышим от Смерти в лаборатории, может показаться непонятным для человека с улицы, но не для нас.

— Обратите внимание, какая это плотная клеточная опухоль, — говорит нараспев заведующий. — Она демонстрирует плеоморфизм ядер, то есть ядра разных размеров и форм, а еще митозы, очень многочисленные, и утолщенные кровеносные сосуды с выраженными эндотелиальными клетками.

Заведующий — утонченный и культурный человек, потомок европейских королевских особ, не догадывающийся о том, что Элиот отдал ему роль в фильме Бергмана. Он произносит свои реплики в отстраненной и поучительной манере.

— Мы не обнаружили некроза, но опухоль уже отвечает критериям глиобластомы. Видно огромное скопление, нагромождение клеток — очень серьезная проблема. Митозы делятся на первый, второй, третий и четвертый классы, и четвертый класс, самый скверный, подразумевает наличие митозов и клеточной пролиферации, что мы и имеем в данном случае.

Все это очень интересно, все очень назидательно и по существу, но в другом конце больницы мистер Геррити, пожарный в отставке с дружной семьей, человек, из чьего мозга был извлечен этот образец, ожидает приговора, и Смерть делегировал нам задачу сообщить ему эту новость. Для заведующего все кончено, его работа выполнена. Но для мистера Геррити, для его семьи и для нас это Перл-Харбор, и Вторая мировая война только начинается.

У меня есть друг, один из ведущих судебных адвокатов в Бостоне, спец по делам об убийстве, и недавно он был очень подавлен, потому что только что проиграл дело. Хотя и мне, и ему было ясно, что его клиент действительно совершил вменяемое ему преступление, он чувствовал себя паршиво, потому что парень отправлялся в тюрьму на пожизненный срок.

— Могу тебе посочувствовать, — сказал я ему, — потому что знаю, каково это — проиграть дело.

Когда приговор безвозвратный, ты всегда будешь думать, достаточно ли ты старался.

Когда я бываю в отделении интенсивной терапии, то регулярно сталкиваюсь с ситуациями, когда малейшая ошибка может вынести кому-то пожизненный приговор: сделать калекой или даже убить. Потенциал для ошибки может возникать несколько раз на дню, и, поскольку мне приходится работать быстро, я часто с ними сталкиваюсь. У меня нет времени на подготовку, которое дают судебному адвокату: нет времени тщательно изучить ситуацию и разобраться в каждой детали, четко следовать всем существующим правилам доказывания, у меня нет возможности попросить перенести слушание, если в этом возникает необходимость. Каждый день я могу проходить через то, с чем мой друг-адвокат сталкивается только три или четыре раза в год, с похожим исходом, в мучительном ожидании и с таким же уровнем ответственности.

Каково это — постоянно находиться на грани следующей серьезной ошибки? Как врач справляется с игрой по таким высоким ставкам, когда кому-то ты неизбежно сделаешь только хуже? Остается только надеяться на то, что лучше удастся сделать гораздо большему числу пациентов. Этим делом невозможно заниматься, если ты не в состоянии жить с постоянным риском и глубоким разочарованием от своих неудач.

Как мне все это объяснить Гилберту? Я даже не стал бы пытаться. Он в медицинской школе. Он сам разберется. Вместо этого мне периодически приходится объяснять все это самому себе, борясь с циничным осознанием того, что Болезнь (с большой буквы Б) одерживает победу в большинстве случаев, а мы побеждаем лишь иногда. Мы настаиваем, что это не так, чтобы сохранить рассудок, а то и нашу молекулярную структуру. Но все в порядке. День, проведенный в больнице, никак тебя не поменяет. В лучшем случае я могу уйти оттуда с уверенностью в том, что мы хорошо умеем облегчать человеческие страдания, даже если общество и должно верить, что мы хорошо умеем лечить. Всем на пользу, чтобы общество так думало. Все мы — пациенты и врачи — поддерживаем миф о том, что наука способна на все, что она может вылечить. Как