Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

Бог мог создать мир, в котором это было бы невозможно? Мы должны поддерживать нашу веру в науку, нашу парадоксальную веру в ее божественную силу. Мы всегда должны были верить в это, еще во времена до Гиппократа. «Я дам тебе зелье, и оно решит твою проблему». Эти слова обещали некий контроль над смертностью и над судьбой. Вот почему в нашей работе шаманизма не меньше, чем медицины, — потому что общество не может отказаться от этой надежды, от веры в целебную силу чего-то: медицины, молитвы, диеты, психотерапии, опыта, связи с другим человеком, — вместо того чтобы признать, что вселенная подобна глазу мертвой рыбы: холодная и безразличная, ни о чем не думает и ни на что не реагирует.

— Ты когда-нибудь замечал, — спрашиваю я Элиота, — что во время проведения реанимации все собираются в кучу, у каждого есть какая-то задача, все при деле и внимание сосредоточено одновременно на пациенте и его электрокардиограмме? Но как только все кончено, как только констатируют смерть, все просто разворачиваются на сто восемьдесят градусов, и, если задержаться на минутку в палате, можно понаблюдать за этими удивительными движениями, чуть ли не балетными. Они просто бросают все и уходят, и ты смотришь им в спины.

— Отчуждение.

— Именно. Пациент уже умер, и все равно это обескураживает. Я стал задерживаться после реанимации, потому что мне было любопытно, какой диаметр зрачков у людей сразу после смерти, и тогда я лицезрел этот небольшой балет.

— Не стоит шутить со смертью, — сказал Элиот.

— И Трэй мне так говорил. Пытался втянуть его в разговор о смерти мозга, но он не видит в этом смысла.

— А в чем смысл? Смерть мозга — это смерть. Конец истории.

— Но люди этого не понимают.

— Ну, — сказал Элиот, — флаг тебе в руки. Остальным тут работать надо. Подожду, пока это выйдет на DVD.

Элиот — блестящий диагност и хорошо разбирается в людях, но он взял на себя роль стороннего наблюдателя. Он не особо пытается наладить контакт с пациентами, со своими коллегами или даже со мной. Он эксперт по экспресс-обходам, за что снискал любовь ординаторов, потому что может привести их в стационар с двадцатью пациентами и вывести оттуда уже минут через сорок. Медсестры обожают его просто за то, что он удостоил это место своим присутствием, словно выкроил время из своего загруженного графика, чтобы поздороваться, сделать комплимент, спросить о пополнении в семье, обратить внимание на туфли, сделать ставку на очередную игру или покритиковать менеджеров «Ред Сокс». Так он справляется с давлением. Он хорошо одевается, практикует хорошие манеры и живет вдали от всего этого безумия. Он настоящий Джей Гэтсби, только уверенный в себе и без комплексов. Не могу сказать, что знаю о нем что-то помимо этого.

Элиот — мой друг, насколько это возможно среди коллег, даже несмотря на его манеру появляться в неподходящее время, чтобы сказать мне то, чего я предпочел бы не знать: например, что мой пациент является растлителем малолетних. Он совсем не похож на меня, но лучше пусть он будет рядом, чем нет. У меня нет потребности быть ему лучшим другом, но я полностью ему доверяю. Он очень хороший врач. Он почти ничего не упустит из виду. Если оценивать, как это сейчас модно, по сухим результатам лечения, он получил бы очень высокую отметку. Он потрясающе владеет всеми клиническими навыками. Вместе с тем некоторые пациенты не хотят к нему возвращаться.

— Он меня не слушал, — жалуются некоторые из них. — Я сказал ему, что у меня проблемы с рукой, он велел мне сесть на кушетку, что со мной то-то и то-то, и нужно делать то-то и то-то, и на этом все.

Они хотят сказать, что он не выслушивает их, не смакует их истории. Это его стиль. Мой стиль — это сесть на стул, заложить руки за голову, откинуться назад и просто слушать, словно аудиокнигу. Почти никогда не бывает двух одинаковых историй: у пациента А и пациента Б может быть одна и та же медицинская проблема, но при этом совершенно разный личный опыт.

Что Элиот на дух не переносит, так это переходный характер работы, отсутствие завершенности. Он следует от одного пациента к другому, не зацикливаясь эмоционально ни на одном из них. Забавно, что при этом Элиот никогда не устает слушать, как я рассказываю истории своих пациентов. Он всегда хочет знать, чем все закончилось, и, когда ему это не удается, он пытается представить, что же в итоге произошло. Это часть его кинематографической чувствительности. Ему нужно было стать сценаристом.

— Что случилось с Гордоном Стивером? — спрашивает он меня.

— Он умер, — говорю я, надеясь его отвадить, но он не унимается:

— Я знаю, но как?

— Понятия не имею.

— Мы в итоге узнали, что у него было?

— Нет, — говорю я. — Никто не явился за телом, никто не просил разрешения на вскрытие.

— Мы же знаем, в каком боулинг-клубе он работал?

— Да, знаем.

— А что, если пойти туда и поспрашивать о нем?

— Это будет нарушением правил о соблюдении конфиденциальности, — говорю я ему, но я знаю, к чему он клонит.

— Я не понимаю, как игра в боулинг может быть нарушением чьей-то конфиденциальности. Ну давай сходим. Может, завтра? Тебе же можно сбивать кегли в Шаббат?

Элиот не собирается идти в боулинг. Скорее всего, он проведет день за чтением, кулинарными экспериментами и распитием виски, периодически поглядывая на Атлантический океан из окна своего домика на побережье. Тем не менее я знаю, что он ждал всю неделю, чтобы задать мне этот вопрос, а может, и весь месяц. К тому же, как он прекрасно знает, я сбиваю кегли