100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Город давно и нетерпеливо ждал этого события, готовился к нему, гудел, полнился слухами, обсуждал невероятные, никому не известные подробности предстоящего события. Еще бы! Город Петра, Петербург, открывал свой первый монумент, Петру посвященный…

С утра было дождливо и прохладно, всего 9 градусов тепла, но к полудню распогодилось, небо прояснилось, воздух прогрелся до 14 градусов, и тысячные толпы народа со всех концов города стали стекаться на Петровскую площадь.

Литейный амбар, «хоромина», стоявшая близ берега, на месте, где раньше, до закладки нового собора, стояла сооруженная еще при Петре Исаакиевская церковь, был сломан, монумент открылся, но чтобы никто не мог увидеть его раньше времени, все место огородили полотняными завесами 11-метровой высоты с нарисованной на них «дикой каменной горой».

Кругом площади, кроме стороны, обращенной к реке, были устроены галереи для зрителей. Народ заполнил не только их, но и «все близлежащие места и кровли». Невский простор заполнен был десятками яхт и других судов, парусных и гребных.

В 2 часа дня 15 тысяч войска – гвардия, кирасиры, пехота, артиллерия – выстроились вокруг памятника. Впереди Преображенского полка стоял Григорий Потемкин в чине подполковника. Командующий парадом фельдмаршал Александр Голицын принял рапорты полковых командиров. Напряжение ожидания нарастало.

Около 5 часов вечера к пристани причалила яхта, на которой от своего Летнего дворца прибыла императрица Екатерина. Пройдя в сопровождении свиты и кавалергардов к зданию Сената, она поднялась на балкон, обращенный прямо к памятнику. И в этот момент по сигналу ракетой «вдруг невидимым действием, к удивлению зрителей, изображенная каменная гора, унижася», открыла монумент, «как будто бы из недр оной горы незапно выехавший на поверхность огромного камня <…> Бывшая вокруг статуи заслона помалу и неприметно как опустилася», – пишет Радищев.

Я. ван Шлей Вид. Гром-камень во время перевозки. 1770-е годы

Воинские знамена склонились к памятнику, на мачтах судов поднялись флаги. Залпы артиллерийского салюта с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей, беглый огонь из ружей пехоты, бой барабанов и звуки военной музыки – все слилось в торжественный гул, «возвещая явление образа, приведшего силы пространные России в действие» (Радищев).

Празднество завершилось раздачей памятных медалей и жетонов, маршем полков, а вечером весь город был расцвечен огнями грандиозной иллюминации, причем сам памятник «весь был покрыт сиянием огней»…

Так августовским днем 1782 года завершилась история, начавшаяся шестнадцатью годами ранее, – история, полная драматизма и обычных для России «чудес» капризов власти, интриг, непонимания, финансовых неурядиц…

Торжество открытия первого в Петербурге монумента было задумано и исполнено с таким расчетом, чтобы стать торжеством самой Екатерины, ее праздником. Она всячески подчеркивала, что является продолжательницей, преемницей, наследницей дел Петра, «деда нашего». Этот акцент явственно ощущается и в знаменитой надписи на постаменте памятника: «Петру Первому (заметьте – «Первому», а не «Великому») Екатерина Вторая» – как бы идущая за ним, непосредственно ему наследующая. Ведь и год открытия давно готового монумента непонятно, о чем больше напоминает – о столетии вступления на царство Петра или о 20-й годовщине воцарения самой Екатерины (событие, которое почти ежегодно отмечалось различными «презентациями»)…

Идея сооружения в столице памятника Петру увлекала еще императрицу Елизавету. По ее приказу итальянец-литейщик Мартелли отливает в бронзе конный монумент по модели, исполненный скульптором Растрелли-отцом еще при жизни Петра. Растрелли-сын, сооружая новый Зимний дворец, проектирует перед ним огромную площадь с памятником основателю города. Но у Елизаветы установить памятник своему отцу не получилось, а Екатерина через два с половиной года после воцарения памятник «не апробовала» – сделан, мол, «не с таким искусством, каково должно представить столь великого монарха и служить к украшению столичного города»…

А.К. Мельников по рисунку А.П. Давыдова. Открытие памятника Петру I

Но памятник нужен – нужен самой Екатерине; он должен служить ее политическим интересам, быть средством ее самоутверждения на престоле. Дело поручается екатерининскому «министру культуры» Ивану Бецкому (через 16 лет напишут: «…под правлением которого производилося сие великое сооружение и открытие онаго»), который пользовался абсолютным доверием императрицы, а на самом деле был «злым гением» проекта.

К делу подключается Дени Дидро, с которым Екатерина «заигрывает» (у него колоссальный европейский авторитет), активно переписывается, который энергично участвует в пополнении создаваемой Екатериной дворцовой коллекции картин. Дидро и русский посол в Париже князь Дмитрий Голицын вступают в переговоры с известным и модным в Париже скульптором Этьеном-Морисом Фальконе (1716–1791), членом Королевской академии живописи и скульптуры, автором многих превосходных работ на темы античных мифов и проекта (неосуществленного) памятника Людовику XIV «в объятиях Франции».

Переговоры с Фальконе в Париже идут успешно, и в августе 1766 года с ним был заключен контракт сроком на 8 лет на общую сумму 200 тысяч франков.

Екатерина напишет: «Дидерот доставил мне человека, которому нет равного: это Фальконе. Он вскоре начнет статую Петра Великого». Решено, что все пожелания, указания, распоряжения, связанные с этой работой, скульптор будет получать только от самой императрицы.

Вид с Петровской площади на Васильевский остров

В середине октября 1766 года Фальконе с группой помощников прибыл в Петербург и был «обласкан» Екатериной. Воодушевленный приемом и широчайшими творческими возможностями, полной художественной свободой, скульптор начинает энергично работать над проектом. Он чувствует: пришел его звездный час. Убеждение, что создаваемый памятник должен быть совершенно необычным, не имеющим аналогов, сложилось еще до приезда в Россию. Масштабы личности Петра потрясают скульптора, Петербург восхищает его. Разрабатываются десятки проектов, рисунки, пробы, модели следуют друг за другом (вплоть до фигуры без коня). Постепенно основной замысел памятника кристаллизуется, основная идея очерчивается, уточняются детали.

В литературе – монографиях, справочниках, путеводителях – «Медный всадник» – датируется годом открытия. Вряд ли это правильно. Главная работа проходила значительно раньше – с осени 1766 до 1770 года. Скульптор, испытывавший небывалый творческий подъем, обещал завершить работу над моделью в 1769 году. Весной следующего года она была открыта для публичного обозрения. Художник Антон Лосенко запечатлевает готовую модель в рисунке. Скульптор Гордеев лепит змею, извивающуюся под копытами коня, – ее будут толковать как символ враждебности реформам, которую Петру приходилось преодолевать или подавлять (давить), или как «змею зависти»… Молодая ученица Фальконе Мари-Анн Колло исполнила с необычайным портретным сходством и невероятной одушевленностью голову Петра для памятника. Императрица нетерпеливо ожидает окончания работы, посещает «портретолитейный дом», принимает скульптора в своем «Армитаже», среди картин, покупкой которых она в это время увлечена.

Сохранилась переписка Фальконе с Екатериной. В период с февраля 1767 до конца 1770 года скульптор написал императрице 44 письма, а от нее получил 49. Письма эти, иногда весьма пространные, затрагивают самые различные вопросы искусства, морали, философии. Они лишены официальности, доверительны и даже задушевны по тону, в