История Казани. От эпохи волжских булгар до 1847 года - Николай Кириллович Баженов

удержания бегства казанцев, так и для ограждения от луговых черемисов, чувашей и рассеянных по лесам татарских отрядов. Эти обязанности были разделены между Шигалеем и князьями Мстиславским, Юрием Оболенским, Григорием Мещерским и Ив. Ромодановским. Что касается до действия приступа, то казанским атаманам, стрелецким головам и боярским детям велено предшествовать полкам, командуемым воеводами. Воеводы же должны были действовать по следующему плану: Воротынскому с Басмановым – броситься в пролом крепости, от Поганого озера и Булака, а Хилкову, Троекурову, Курбскому, Шереметьеву и Плещееву распределены были, для направления их, различные городские ворота. Царь определил себя на помощь Хилкову, а остальным назначил: Пронского-Турунтая, Шемякина, Щенятева, Оболенского-Серебряного и Микулинского. Рассвет следующего дня должен был застать всю эту массу на своих местах в стройном порядке, а громы подкопов назначались вестником для определенных действий.

Царь, сколько неутомимый в распоряжениях и действиях, столько преданный Всевышнему, не сомкнул глаз в эту ночь, предшественницу дня великих происшествий. Он слушал заутреню, отпустил царскую дружину и исповедался. Это было на месте нынешнего памятника на левом берегу Казанки, в двух верстах от города на северо-запад.

Просветлело утро, румянела заря, и день так был тих и ясен, что не было ни туч на небе, ни слышалось шелеста от ветра. Горизонт золотился восходом солнца, и, казалось, этим светлым, тихим днем, еще первым после долгого ненастья, ознаменуют примирение враждующие народы, потому что все окружающее дышало спокойствием и миром. В стане Иоанновом слышалось только пение совершавшейся литургии, а издали навевались отголоски труб, бубн и литавров. Давно не встречали так дня, что ни одна меткая стрела не искала жертв, и не было дыму на земле точно так, как туч на небе. Стены города наполнены были казанцами, которые не укрывались уже от стоявших перед глазами их русских. Все смотрели друг на друга, и, как бы в знак согласия торжества мира, на стенах города тоже раздавались трубы и литавры. Они не знали, что кроется под этими стенами; они не предвидели, что трубы их были погребальными звуками над могилою их и над могилою царства! Современные летописи и предания не могли выразить этих чудных мгновений, этого близкого соседства тишины с громами, жизни об руку со смертью, живых, цветущих еще надежд с могилою их. Но вот наставала другая сцена – сцена страшная и ужасная, в таком близком и незримом соединении со спокойствием.

Лишь только во время совершения литургии диакон, читая Евангелие, провозгласил: «И да будет едино стадо и един пастырь», – это был голос судьбы, возвестивший падение царства и народа. Ему откликнулись необычайные треск и громы, потрясшие воздушные пространства – стон земли с сотрясением ее, и мрак простерся над Казанью! Люди, земля, камни, бревна – все это вознеслось на воздух! Священнодействие остановилось, и государь вышел из церкви; но когда снова продолжались литургия и диакон читал ектению о утверждении державы Иоанна и покорении под ноги его врагов и супостатов, все свершилось в это мгновение! Тогда слова диакона заглушались новыми, ужасными действиями второго подкопа, с новыми громами, тьмой, разрушением, гибелью и пламенем пожара. «С нами Бог!» – было отзывом русских на гром и гул, носившийся в сотрясенном воздухе, и дружины ринулись к городу. Но ни покорность, ни ласковый привет побежденных встречали героев, а стрелы, ядра, пули, камни, бревна, кипятки и все, что только могло носить знамение убийства. Они, не действуя, дали русским приблизиться к городу, но потом раздался дружный залп и сорвались с луков стрелы. После этого завязался бой – и бой самый отчаянный. Однако, несмотря на непреоборимость сопротивления казанцев, русские ворвались в пролом и разными средствами взбирались на стены. Рубились, кололись, резались и давили друг друга руками – на улицах, на стенах и в проломе, под неумолкаемой стрельбой.

Когда царь, причастившись Св. Тайн, вышел из церкви, увидел, что в крепости веяло русское знамя. Первым вестником царю о победе был Воротынский, вместе с тем просивший подкрепления на помощь битвы, и послано свежее войско. Государь, назначив с дружинами воевод, послал и часть своего полка, потому что Казань жадно пожирала головы победителей, и дорого платили они за каждый шаг вперед. Казань казалась разъяренною тигрицею, от которой отнимаются на заклание детища ее – народную самобытность, имя царства! Татары бросились как исступленные – губили и гибли. Казань уже была побеждена, но тогда не царствовал рассудок: «Русские! Смерть!» И никакой средины.

Упитанная кровью Казань устилалась трупами; слабели силы обеих сторон, но бой не утихал. Казанцев уже стеснили, и они от пролома отпустили к укрепленному дворцу, а русские овладели большою частью города, но вдруг дружины их становились реже и реже. Многие, заслоненные верными долгу, оставили бой и пустились на добычу. Это уменьшило действующих и ободрило татар. Казанцы потеснили русских, принужденных отступить тогда, когда так дорого платили они за каждый шаг вперед. Государь, увидев бегущих из Казани, встретил их в царских воротах с хоругвью в руках. Привет царя, не думавшего об опасности, а потом подкрепление свежим войском царской дружины решило все! Наконец, русских встретили казанские вельможи, сейты и первосвященники с муллами; но они не думали приветствовать пришествие победителей. Они в безумном ожесточении с кинжалами бросились на героев, а вместе с тем – верную, рассчитанную смерть. Никто не хотел пережить покорения царства!

Еще держались казанцы в укрепленном дворце, где был Едигер и, можно сказать, сосредоточивалась загнанная туда Казань; но, наконец, отбили ворота. Туда ринулись 10 000 воинов, и что же? С одной стороны, окружив царя, резались с русскими воины и вельможи, а с другой стоял целый отряд казанских красавиц. Несколько тысяч и женщин в цвете лет и юных дев стояли в праздничных нарядах. Облекшиеся в цветные одежды и блистающие парчи, вероятно, они не хотели показать признака уныния, но как бы стеклись на праздник разрушения и смерти.

Князь Курбский теснил татар в улицах и в крепости. Они гибли – и всюду стоны умирающих и проклятия сливались с кликами побед. Наконец Казань, истомленная, израненная, издыхающая, обратилась к русским, но и это заставило их сделать охранение царя, возведенного до того на башню. «Слушайте! – кричали казанцы. – Когда у нас было царство, мы умирали за царя и отечество. Теперь Казань ваша, а потому отдаем вам царя ее. Передаем его вам в сохранности, живым, неуязвленным; доставьте его так к Иоанну, а мы идем на широкое поле пить с вами последнюю чашу». Между тем как, зная великодушие русских, казанцы передавали Едигера, с старым вельможей Заниешею и двумя царевыми мамичами, или совоспитанниками, и воевода князь Дмитрий