Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

и ее дети страдали от голода и холода. После этого визита жизнь семейства резко переменилась. Хлеба в доме теперь было вдосталь, дочери вышивальщицы были устроены на работу, а мальчики пошли в школу. Виконт де Вилье пожелал присоединиться к этой благотворительной акции и пообещал старшему сыну, что обеспечит его будущее. Старшего сына звали Жан. Он полюбил герцогиню де Ривас так же сильно, как благочестивые итальянские дети обожают Мадонну.

В два часа пополудни явился Жан и попросил, чтобы его провели к герцогине. Сюзан и мадам Дальмас попытались не пустить его, но он сказал: «Меня ждут».

Поставили в известность герцогиню, и она приказала пускать мальчика при каждом его появлении.

Камеристки переглянулись.

– В добрый час! – сказала мадам Дальмас.

– Перед грумом господина виконта все двери открыты, – добавила Сюзан.

Минуту помолчав и пожалев, что открыла рот, Сюзан добавила:

– В конце концов, он протеже герцогини.

– Это ясно как день, – подтвердила Дельмас.

Герцогиня запретила тревожить ее, и маленький грум проговорил с ней добрых пятнадцать минут.

В шесть часов вечера он вновь пришел. Сразу после его ухода Сюзан вошла в комнату герцогини и увидела, что перо на письменном столе совсем мокрое от чернил. Герцогиня что-то писала.

Жан еще раз вернулся в десять вечера, и опять герцогиня что-то писала.

Камеристки сгорали от желания поделиться впечатлениями, но обе остерегались. Каждая думала: «Этот виконт поступил, как истинный мастер своего дела, взяв на службу маленького Жана».

В тот момент, когда герцогиня завершала туалет, маленький Жан явился в четвертый раз.

Камеристок, мадам Дельмас и мадемуазель Сюзан, попросили выйти, после чего каждая из них подумала: «Похоже, события разворачиваются слишком быстро!»

Страсть к общению с невиданной силой захватила госпожу герцогиню.

Камеристки изнывали от желания прислонить ухо к замочной скважине, но они слишком опасались друг друга.

Любому хозяину пришлось бы довольно туго, если бы между слугами не существовал ревнивый антагонизм.

– Ты передал письмо? – спросила герцогиня у грума.

– Да, мадам, – ответил мальчик.

– А что нового творится у твоего хозяина?

– Ничего… Правда, я узнал, что лакею дали указание в полночь пропустить в дом господина Джорджа Лесли.

– Чем занимался виконт между отбытием генерала и приходом господина Лесли?

– Он отнес в сад пистолет и карабин, а потом лег спать.

– А этот господина Бенуа… Ты когда-нибудь видел его у виконта?

– Никогда.

– Жан, дитя мое, – сказала герцогиня, – я очень благодарна тебе. Ты оказал мне сегодня очень ценную услугу, гораздо более ценную, чем та услуга, что я оказала твоей доброй матери.

– Моя мать сказала, – отозвался маленький грум, – что моя кровь и сама моя жизнь принадлежат госпоже герцогине.

На его честном и умном лице появилось выражение печали.

– Неужели ты считаешь, – встревожилась герцогиня, решившая, что она поняла, о чем подумал мальчик, – что я заставила тебя делать что-то нехорошее?

– Что вы! – воскликнул малыш. – В нашей семье все знают, что госпожа герцогиня святая!

Он запнулся, опустил глаза и вымолвил:

– Однако…

– Что однако?.. – повторила герцогиня.

Щеки и лоб ребенка стали пунцовыми.

Герцогиня сказала:

– Говори, Жан, я так хочу!

Тем не менее она тоже покраснела, и в ее глазах перестала светиться гордость.

– Я хотел попросить милости у госпожи герцогини, – пробормотал маленький грум. – Возможно, госпожа герцогиня знает, что у кого-то есть для меня работа…

– А в чем дело, Жан? Ты не доволен работой у виконта?

– Что вы, госпожа!.. Он очень добр ко мне!..

– Тогда в чем дело?

– Дело в том… Сегодня я пренебрег своим долгом в отношении виконта, мадам!.. Я полагаю, что больше не могу оставаться в его доме.

Герцогиня де Ривас протянула руку и привлекла его к себе.

– Жан, – тихо сказала она, – это сделано для того, чтобы предотвратить большую беду… Ты и впрямь покинешь этого человека… У тебя благородное сердце, Жан… Я отправлю тебя учиться в коллеж… С сегодняшнего дня ты станешь моим сыном.

– Это сделано для того, чтобы предотвратить большую беду…

Глаза ребенка наполнились слезами. Он казался скорее смирившимся, чем обрадованным.

Чем соблазнительнее были предложения, тем явственнее он ощущал угрызения совести.

– А теперь иди, – сказала герцогиня. – Твой хозяин выйдет из дома в полночь. Ты должен его сопровождать… Помни, что ночью ты должен будешь кое-что мне сказать, а я в ответ должна задать вопрос… Сделать это надо обязательно, даже если я буду окружена сплошными принцами!.. Иди, Жан, если бы ты был постарше, я открыла бы тебе свой секрет!

Оставшись в одиночестве, герцогиня долго сидела неподвижно, подперев лоб рукой.

Она была чрезвычайно бледна.

Ее глаза метали молнии из-под линии бровей.

Наконец она подняла голову и произнесла:

– Я права, я чувствую, что я права! Бог не наказывает любящие сердца, которым ничего не нужно на бренной земле… Я не стану его женщиной, потому что перед этим я умру… Но если рука убийцы отнимет его у меня, тогда я сама буду убивать!

Перед ней на столике стояло зеркало. Она взглянула на свое отражение и повторила:

– Я права!

Тем временем мадам Дельмас перехватила грума и сказала ему:

– Вы, господин Жан, стали настоящим мужчиной и пользуетесь большим доверием!

– Но вы должны хранить чужие тайны, господин Жан, – добавила Сюзан и, ей-богу, погладила его по подбородку.

Господин Жан с достоинством поклонился и исчез.

– Надо же, в таком юном возрасте! – прошептала мадам Дельмас и возвела глаза к небу.

Сюзан тут же подхватила:

– Госпожа герцогиня самолично пристроила этого херувимчика к виконту де Вилье… Вы ведь прочитали много романов, мадам Дельмас. Нет ли среди них такого, чье название…

– Вы имеете в виду роман «Графиня Гортензия и последствия добрых дел»?.. Вам бы только злословить, дорогая!

Но тут послышался звонок герцогини, и обе камеристки бросились в ее покои.

Госпожу герцогиню они застали радостной и спокойной.

– Мои волосы! – сказала она.

Не подумайте, что у герцогини внезапно отросли длинные волосы, об отсутствии которых мы не так давно горько сожалели. То, что она называла «волосами», представляло собой что-то вроде капюшона, сплетенного из тонких косичек, образующих своего рода сеть, в каждую ячейку которой был вставлен бриллиант.

Редкая мастерица способна сплести столь изысканное матово-черное кружево, гармонично смотревшееся на подкладке из темно-красного сатина.

Это было воистину роскошно, но совсем не шло госпоже герцогине де Ривас.

Некоторые утверждали, что им известна история этих «волос».

Говорили, что в юности госпожа герцогиня могла полностью завернуться в свои волосы так же, как египетская танцовщица-альма полностью заворачивается в свою тончайшую вуаль.

Но она дала обет,