Капитан Фантом. Том 1 - Поль Анри Феваль

пулю, скользнувшую по моей шее и убившую рикошетом одного из них. Вот и все доказательства моего пакта с сатаной. Но ведь сатана уникальный лекарь. Так почему же он не излечивает человека, вступившего с ним в сговор?

Комин издал резкий смешок и прошелся по палатке.

– Сударь, – внезапно выкрикнул он, придвинувшись к гонцу, – неужели вы пытаетесь купить чужую тайну? Когда-нибудь я, возможно, продам свою тайну, потому что я беден. А сейчас я хочу, чтобы вы знали: я сын шотландца и шотландки. Мой отец был христианином, а моя мать на небесах признана святой. А тот, который умер… который хотел все или ничего… человек, связанный с часовней и шелковой лестницей… проклятый сын, который бился за свои права, он точно довел бы свое дело до конца. Но потребовалась крепкая рука, о которой я вам говорил, рука, наносящая разящий удар, чтобы его остановить. Остановить человека, чью силу подпитывали огромное терпение и несокрушимая воля. Судите сами. Он в одиночку пятнадцать ночей дюйм за дюймом измерял расстояние между последней амбразурой северо-западной оконечности гибралтарской крепости и первой ступенью алтаря часовни Святой Терезы, чтобы с математической точностью рассчитать кривую полета ядра. Именно это ядро должно было сделать его наследником громадного состояния. И оно попало точно в цель.

А в одну из ночей он, привязав к поясу веревку, спустился по отвесной скале, стоящей напротив замка Кабаниль, чтобы внезапно напасть на вашего капитана Сезара, а потом вместо него подняться по шелковой лестнице. Между прочим, веревку на вершине скалы сжимали руки старой женщины. И этот человек нанес удар, а затем поднялся по лестнице. Говорю же вам, что он был непобедимым. Но бывает так, что одна песчинка усмиряет гигантскую волну. Таков закон жизни. Такова судьба.

Мой брат и мой учитель, которого христиане звали Алланом Манро, а язычница мать звала Фаресом, пал, как падает волна, остановленная одной песчинкой… И от него ничего не осталось, если не считать руин гордой твердыни. Я имею в виду дом Кабаниля!

Черный Комин рухнул на стул и прижал руки к груди.

Гонец по-прежнему молчал и сидел неподвижно.

Через несколько мгновений лицо лэрда обрело привычную бесстрастность, и он, словно очнувшись, сказал:

– Хорошо, что вы вновь составили мне компанию, сеньор Педро де Томар. Благодарю вас. Я чувствую себя лучше и уже пора спать. Я вас больше не задерживаю.

Гонец тут же поднялся и спросил:

– Надо ли что-то передать в штаб?

– Ничего не надо, сударь. Желаю вам спокойной ночи.

Гонец поклонился и вышел.

Но вместо того, чтобы идти в свою палатку, он обошел палатку подполковника и незаметно проник в палатку-конюшню, где рядом с большим черным конем спал слуга Черного Комина. От палатки лэрда конюшня была отделена лишь полотняной перегородкой. Курьер достал кинжал, проделал им дыру в перегородке и приложил к ней ухо, а затем заглянул в нее.

Черный Комин неподвижно сидел за столом, погруженный в глубокие раздумья. Лампа освещала его темное лицо, а сам он, казалось, позировал художнику. Подполковник молчал, но за него говорила мимолетная улыбка, время от времени появлявшаяся на его губах. Улыбка выдавала откровенное ликование, которое неожиданно сменялось, то глубоким сомнением, то страхом, то еще каким-нибудь неясным чувством.

Глядя на него, гонец тоже улыбнулся.

«В нем одновременно живут два человека, – прошептал он про себя. – Настоящий солдат и джентльмен сохраняет отвагу, а цыган испытывает страх!»

Черный Комин резко вышел из состояния задумчивости и взглянул на часы, которые показывали четверть первого ночи. Он встал, заменил капсюли в своих пистолетах и проверил пальцем острие кинжала. Пистолеты и кинжал он заткнул за пояс. Пока он снимал плед и накидывал поверх униформы темный плащ, гонец тихо выбрался из своего укрытия и с видом человека, увидевшего все, что ему требовалось, стал пробираться между палатками.

Все факелы уже были потушены за исключением факелов, освещавших караульную палатку. Рядом с ней бодрствовала дюжина гренадеров, которыми командовал прапорщик Фарлейн. По установленным маршрутам вышагивали часовые с оружием наизготовку.

Сеньор Педро огляделся и в темноте сумел обнаружить некое подобие закрытого навеса, наспех сооруженного из полотнищ палаток. Подпорками для него служили стволы ясеней. В нем содержались пленные французы, и именно к нему направился гонец. Снаружи военнопленных охраняли двое часовых. Один из них стоял у края навеса, обращенного к лагерю, пост другого находился у противоположного конца, вдававшегося в ясеневую рощицу, расположенную слева от родника. За навесом стояла только одна палатка, в которой спали солдаты.

Рядовой Мак-Ферсон – или «приват»[60], как из вежливости англичане именуют своих простых солдат-пехотинцев, – нес караул в этой части лагеря.

– Прекрасная ночь, сударь, – произнес гонец, подойдя к часовому.

– Все туманы остались в Шотландии, сеньор, – весело ответил образцовый солдат. – Действительно, для часового это прекрасная ночь.

– И все-таки, сударь, вы, конечно, вздыхаете по той, которая осталась в стране туманов.

– Ваша честь, у меня там осталась только старая мать… но сейчас старая мать подыскивает молодую невестку, и, если мне удастся стать хотя бы сержантом, то после войны я поведу, пока не знаю кого, в церковь в Дангеноне, и на голове у нее будет венок из цветов апельсинового дерева. Не хочу сказать ничего плохого о ваших барышнях с кожей цвета апельсина, но у нас, сеньор, туманы помогают сохранить цвет лица.

– С вами приятно разговаривать, Макферсон! – произнес гонец, протягивая часовому руку. – Мы ведь давно с вами знакомы, и я не раз прикладывался к вашей фляжке.

– Хе-хе, ваша честь, в вашей кожаной фляжке найдется кое-что получше, чем то, что вы пили из моей.

– Давайте выпьем из нее, сударь, за здоровье вашей старой матери и той, что вы поведете в церковь в Дангеноне с венком на голове.

С этими словами он вынул пробку из висевшего у него на шее флакона. Макферсон с довольным видом следил за его движениями.

– Я не позволяю себе такое на посту, – пробормотал солдат, – потому что Красный Дик и прапорщик не склонны шутить. Но для вас, гонец, я сделаю исключение, ведь в свою фляжку вы наливаете чудесный нектар. За ваше здоровье, и не выдавайте меня прапорщику.

Он принял из рук гонца фляжку и сделал изрядный глоток. После него к фляжке приложился сам гонец, который затем вновь вручил фляжку часовому.

– Передайте мой поклон Блуму, который стоит на часах с другой стороны навеса, и капралу Гранту, караулящему бедолаг французов внутри. Свою фляжку я заберу завтра.

Обрадованный солдат не стал возражать.

– А сами вы идете спать, сеньор? – спросил он и в знак особого удовольствия прищелкнул языком.

– Нет, товарищ, сейчас мне не до сна. Надо ополоснуть Алазана, а затем мы с ним поскачем в горы, и я увижусь с вами только завтра днем.

– Есть