Капитан Фантом. Том 1 - Поль Анри Феваль

Помещение в башне служило маркизу рабочим кабинетом. Оно имело восьмиугольную форму и занимало в башне все внутреннее пространство первого этажа. Спальня представляла собой отдельный альков в галерее, соединявшей башню с жилой постройкой. Кабинет своими размерами и высотой стен напоминал часовню. Освещался он четырьмя стрельчатыми окнами, узкими и на удивление высокими, каждое из которых выходило на одну из четырех сторон света. Проход в галерею был устроен между восточным и южным окнами. Его прикрывала высокая двустворчатая дверь, обрамленная наличниками и задрапированная выцветшим занавесом, на котором была изображена известная нам валенсийская сцена: отец тащит за волосы двух дочерей мимо стоящих в два ряда дворян с обнаженными шпагами.

Король на занавесе был изображен с бородой, шляпой на голове и с самой длинной шпагой. Было видно, что он не собирается нападать на маркиза и сохраняет спокойствие. Зато выписанный поблекшими золотыми буквами девиз рода, казалось, вопиет сквозь годы: «Hijas son mias!» – «Это мои дочери!».

С высокого каменного свода, выложенного грубо отесанными камнями, свисали на цепях пять железных ламп. Лампа, подвешенная посередине, свисала ниже остальных и, судя по ее виду, пользовались здесь только ею.

В каждом промежутке между окнами сохранились по две фрески, разделенные пилястрами.

Меблировка кабинета полностью отвечала вкусам старого маркиза. Здесь стояли кресла с невероятно высокими спинками, изготовленные из дерева и железа, обитые кордовской кожей и украшенные подновленной позолотой, которая ярко выделялась на темном фоне спинок.

Стол, как и помещение, был восьмиугольным, и в одной из его граней имелась выемка, позволявшая удобно садиться за него.

Стол был изготовлен из черного мрамора. Прямо в толщу столешницы была врезана объемистая, как стакан, чернильница. В середину стола было вмуровано огромное распятие. Рядом стояла трехуровневая этажерка с книгами благочестивого содержания.

Последним элементом меблировки была стоявшая напротив окна полукруглая подставка для хранения коллекции боевого оружия.

Часы в кабинете только что пробили полночь, и воздух, потревоженный боем часов, все еще продолжал трепетать. На столе тускло мерцал небольшой светильник. Лампы оставались незажженными.

Блеклый дрожащий свет, словно придушенный непроглядной ночной тьмой, создавал слабые блики на развешанных по стенам темных картинах и причудливо отражался в позолоте кресел. В нескольких футах от верхушек ламп поддерживавшие их цепи, а вместе с ними и свод, словно растворялись во тьме и пропадали из виду, из-за чего казалось, что лампы ни к чему не подвешены и висят в пустоте.

Две двери в помещении оставались открытыми: дверь в молельню и дверь в спальное помещение. Через дверной проем молельни виднелся алтарь в готическом стиле, а через дверной проем спальни была видна белая кровать, на которой лежало что-то темное и бесформенное.

Окна ярко сияли от льющегося в них лунного света. На их фоне огонек светильника совсем пропадал из виду. Особенно ярко светилось окно, выходившее на юг. Проникавшие сквозь витражи лучи света проецировали на стены витражные картинки и лики святых.

На полу рядом с дверью алькова лежала охапка сена, на которой спал старик, а рядом в кресле, подперев голову рукой, сидела юная девушка. В огромном массивном кресле ее хрупкая фигурка казалась воздушной и словно бестелесной.

Рядом с ней стоял светильник, а возле него лежал маленький кусочек хлеба.

Слабого огонька светильника хватало лишь на то, чтобы высветить изящные черты удивительно красивого лица девушки. Сейчас на этом лице не было привычной улыбки, но мы, конечно же, сразу ее узнали. Ведь именно ее миниатюрный портрет был вставлен в медальон, который лейтенант Эктор де Шабанель носил у своего сердца. Тот самый портрет, помеченный инициалами M.J.G.C., которые, как объяснил Нед Уэлсли, означали: Мария Хоакина Гвадалупе де Кабаниль.

Девушка была очаровательна. Ее красоту не портило даже отсутствие улыбки. Глядя на нее, можно было подумать, что эти тонкие изящные, но слегка шаловливые черты, словно нарочно, созданы для того, чтобы выражать бурную радость беззаботной молодости. Атмосфера в комнате была мрачной, если не сказать трагической, но лицо и поза девушки были полны жизни и, казалось, бросали вызов безрадостному окружению.

Она была печальна, это несомненно. Было заметно, сколь тяжко юному созданию сносить обрушившиеся несчастья, но столь же очевидно было, что ей не ведомо отчаяние и достает молодого задора, чтобы дерзко отвечать ударам судьбы.

Несколько секунд девушка задумчиво прислушивалась к постепенно замиравшему в воздухе бою часов. Внезапно ее черные глаза блеснули, и на бледных губах показалась улыбка.

– Как прекрасна эта шпага! – произнесла она.

Затем девушка прищурилась и, словно мысля вслух, продолжила:

– Окажись я на месте моей бедной любимой сестрички Бланш, я не допустила бы такой беды… Нерешительным всегда уготована злая участь… Если бы она была женой Сезара, то сейчас Сезар был бы жив и защитил бы и ее, и всех нас, ведь он был красив и храбр, как лев!

Хоакина вздохнула. Почему она вдруг вздохнула? Облачко печали набежало на ее красивое лицо. В длинных ресницах показалась влажная жемчужинка.

Но длилось это лишь мгновенье. Ее изящные брови сдвинулись, а глаза загорелись решимостью.

– Он совсем молодой! – прошептала она. – Он кажется ласковым и добрым, как ребенок. Луч солнца отразился от его шпаги и ударил мне в глаза. Впрочем, в глаза ли?.. Ведь не от страха же забилось мое сердце… Что мне за дело до испанских размолвок? Я хочу, чтобы меня спасли и за меня отомстили. Он точно меня полюбит!

Только теперь ее лицо полностью осветилось улыбкой, а губы стали розовыми, как прекрасный цветок.

Но внезапно ее щеки покрылись матовой бледностью. Она поднесла обе руки к груди и с неожиданным страхом прошептала:

– Почему мне стало дурно? Не от голода ли?

Ее тонкие пальцы потянулись к кусочку хлеба, лежавшему рядом со светильником, но едва коснувшись его, она тут же отдернула руку.

– Когда мама проснется. – прошептала девушка, – она, возможно, тоже будет голодна… а у нас больше ничего нет… это все, что нам оставил Андрес! А Хуанита не придет, ведь уже прошли все сроки.

Хоакина встала и прошлась по комнате. Казалось, что она пытается избавиться от несвоевременных мыслей. Девушка была невысока ростом и миниатюрна, а ее фигуре, как и лицу, были свойственны изящество пропорций и тонкая грация движений.

– Надо попытаться заснуть! – произнесла она, словно соглашаясь с чьим-то мудрым советом. – Но я уверена, что мне это не удастся… А что, если португалец вновь попытается штурмовать башню!.. Пресвятая Дева, какая же я забывчивая! Ведь я уже подобрала себе оружие. Мне вполне под силу удержать самую легкую шпагу… Уж себя-то я смогу защитить. Мне это совсем не страшно, ведь, если я попаду к ним в руки, то только мертвой!

Она взяла в руку светильник и направилась к спальне. Неожиданно ее взгляд упал на спавшего