Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

на секунду не стали бы уважительно прислушиваться к ученому, который пустился бы в рассуждения вроде: «Если вы не понимаете мою теорию, то лишь потому, что вы в нее не верите!» или «Только официальные сотрудники моей лаборатории способны обнаружить эти эффекты», или «Противоречие, которое, как вам кажется, вы видите в моих аргументах, — просто признак ограниченности человеческого разума. Есть вещи, которые выше всякого понимания». Любое подобное заявление было бы недопустимым сложением с себя ответственности научного исследователя, признанием в интеллектуальном банкротстве.

По словам кардинала Эвери Даллеса (2004), апологетика — это «рациональная защита веры»; в прошлом считалось, что она должна строго доказать существование Бога, божественность Иисуса, его непорочное зачатие и так далее, но со временем она себя дискредитировала. «Апологетика попала под подозрение из-за того, что обещала больше, чем могла дать, и из-за манипулирования доказательствами ради подтверждения желаемых выводов. Ей не всегда удавалось избежать порока, который Пауль Тиллих назвал „священной нечестностью“» [с. 19]. Признавая эту проблему, многие верующие перешли к менее агрессивному исповеданию своего символа веры, однако кардинал Даллес сожалеет о таком развитии событий и призывает к обновлению и реформированию апологетики.

Этот уход от полемики, хотя и кажется мягким и любезным, коварен. Религия маргинализируется в той мере, в какой она больше не осмеливается возвысить свой голос на публике… Нежелание верующих защищать свою веру породило слишком много путано мыслящих и вялых христиан, которых мало заботит то, во что именно следует верить. [с. 20]

Даллес настаивает на том, что «апологетике необходимо сменить почву»:

«В религии откровения, такой как христианство, ключевой вопрос заключается в том, как Бог приходит к нам и открывает мир смыслов, недоступный человеческим исследовательским способностям. Ответ, который я предлагаю, — это свидетельство… Личное свидетельство требует эпистемологии, совершенно отличной от научной в ее обычном понимании. Ученый относится к исследуемым данным как к пассивному объекту, который необходимо подчинить себе и включить в собственный интеллектуальный кругозор. Интерпретации, предлагаемые другими, принимаются не на веру, а проверяются путем критического анализа. Но когда мы исходим из свидетельства, ситуация выглядит совершенно иначе. Здесь событие представляет собой межличностную встречу, в которой свидетель играет активную роль, оказывая на нас влияние. Ни в коей мере не принуждая нас верить, свидетель призывает к свободному согласию, которое предполагает личное уважение и доверие. Отвергнуть послание означает отказать свидетелю в доверии. Принять его — значит с доверием подчиниться авторитету свидетеля. В той мере, в какой мы верим, мы отказываемся от своей автономии и добровольно полагаемся на суждение других» [с. 22].

Эта откровенная оценка формулирует свободно парящее обоснование для практики «свидетельствования», которая ловко уклоняется от расспросов ученого, выставляя сомнение в словах свидетеля как оскорбление, проявление невежливости или чего-то еще худшего. Эта тактика эксплуатирует повсеместное нежелание людей обижать окружающих, что служит весьма эффективным способом отключения критического аппарата науки. Даллес с такой же откровенностью замечает, что у научного метода действительно есть недостаток — с точки зрения его миссионерских целей: «Как философы или историки мы относимся к данным как к чему-то безличному, что должно быть включено в рамки нашего собственного мыслительного мира. Этот метод полезен для подтверждения определенных доктрин и опровержения определенных заблуждений, но он редко приводит к обращению» [с. 21]. Иными словами, используйте научный метод, когда он помогает, и используйте другие методы, когда он бесполезен. Для подобной практики у ученых есть свое название. Она известна как избирательный подбор фактов, и это научный грех.1

Никому не нужно было изобретать практику свидетельствования; она просто возникает и работает (в некоторых обстоятельствах лучше конкурентов), а потому тиражируется. Кардинал Даллес хвалит эту практику и объясняет, почему она работает, но он не несет за нее ответственности, да и сама базовая логика свидетельствования отнюдь не ограничивается католицизмом. Я живо помню, какой сильный дискомфорт испытал несколько лет назад, когда одна моя студентка из Индии рассказала мне о чудесах, которые, по ее словам, творил ее святой и свидетелем которых она стала во время каникул дома. Она косвенно, но предельно ясно дала мне понять, что если я оспорю ее рассказ, пусть даже с глазу на глаз (вне аудитории), для нее это станет глубоким унижением и позором. Я не должен так поступать со студенткой! Что же делать? Когда она, повышая ставки, рассказала о фотографии в своей комнате в общежитии, на которой из глаз гуру тек настоящий мед, я с готовностью выразил желание взглянуть на нее своими глазами и попробовать этот мед, но хотя она сразу же согласилась дать мне возможность лично осмотреть этот чудесный предмет, дальнейшего приглашения провести исследование так и не последовало. Мне часто было любопытно, задумывалась ли она когда-нибудь о произошедшем и, если да, к каким выводам пришла, но вежливость, разумеется, велела мне больше не поднимать этот вопрос. Вежливость также подавляет скептические инстинкты многих жертв сознательных мошенников, знающих, что малейшего намека на «задетые чувства» достаточно, чтобы парировать большинство (если не все) вопросов, на которые хотел бы получить ответ любой разумный человек. Работающую тактику можно использовать умышленно и со злым умыслом, но она может работать — иногда даже лучше — и в руках искреннего энтузиаста, которому и в голову не придет вести себя двулично.

Кардинал Даллес заинтересован в обращении людей в свою веру; ученые заинтересованы в том же самом. Они с энтузиазмом и изобретательностью борются за свои любимые теории. Однако правила науки накладывают на них ограничения, не позволяя прибегать к приемам, которые могли бы отключить критические способности потенциальных носителей тех мемов, которые они хотят распространить. В религиозной практике подобные правила регулирования пока еще не выработались.

2 Что окупает науку?

Религия, которая боится науки, бесчестит Бога и совершает самоубийство.

— Ральф Уолдо Эмерсон

А что же сама наука? Что произойдет, если мы направим суровый свет эволюционной теории на нее саму и спросим, например, какое сочетание условий и выгод привело к ее возникновению? Наука в целом — весьма дорогостоящий вид человеческой деятельности. Какие темные желания она может удовлетворять? Не имеет ли она своей доли неблагородных предков и не движут ли ею постыдные страсти? Практическая польза, которая двигала научным поиском, разумеется, часто очевидна, но, возможно, не менее часто наука развивалась за счет патологического избытка любопытства — познания ради самого познания, любой ценой. Вдруг наука окажется непреодолимой вредной привычкой? Вполне возможно. Как и религия. Давайте выяснить это с помощью научного исследования самой науки — изыскания, которое уже идет полным ходом.

Зачем мы