Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

по другим правилам, преследуя иные цели и используя иные методологии. Нельзя отрицать, что именно по этим вопросам внутри социальных наук бушуют идеологические баталии. Каковы шансы, что работа, получившая одобрение того или иного лагеря, окажется достойной того уважительного внимания, которое мы уделяем результатам точных наук? Антропология, как известно, разделена на два лагеря: физические антропологи принимают сторону биологов и других представителей точных наук и обычно не могут скрыть своего презрения к культурным антропологам, которые, в свою очередь, принимают сторону литературоведов и прочих гуманитариев и обычно выражают столь же уничтожающее презрение к своим «редукционистским» коллегам из противоположного лагеря. Это прискорбно. Несколько стойких антропологов, таких как Атран (2002), Буайе (2001), Кронк и др. (2000), Данбар (2004), Дарем (1992) и — перескакивая ближе к концу алфавита — Спербер (1996), пытаются перекинуть мост между эволюционной биологией и культурой, и им приходится иметь дело с непрекращающимся роем идеологически мотивированных критиков.

Похожие, хотя и менее резкие разделения можно обнаружить в психологии, экономике, политологии и социологии. Когда фрейдисты, марксисты, скиннерианцы, гибсонианцы, пиажетианцы, хомскианцы и фукольдианцы — а также структуралисты, деконструктивисты, компьютационалисты и функционалисты — ведут свои кампании, невозможно отрицать, что идеология играет огромную роль в том, как проводятся эти предположительно научные исследования. Неужели все это лишь идеология? В то время как на зазубренных пиках бушуют землетрясения споров, накапливаются ли в долинах ценные объективные результаты, которые могут быть использованы любым научным направлением? Да, и это совершенно очевидно. Исследователи одной школы регулярно пользуются с трудом полученными результатами своих оппонентов, поскольку, если научная работа ведется правильно, каждому приходится принимать эти результаты — но не их интерпретацию. Большая часть ценной работы, проводимой в этих областях, заключается в подтверждении тщательно собранных данных (и воспроизведении экспериментов) и в демонстрации того, что из соперничающей теоретической перспективы вытекает лучшая интерпретация этих результатов.

3 Ставя идеологию на ее место

Идеология подобна неприятному запаху изо рта — она бывает только у других.

— Терри Иглтон, «Идеология»

Это практический ответ, но я хочу рассмотреть и более глубокий вызов. (Философ — это тот, кто говорит: «Мы знаем, что это возможно на практике; мы пытаемся выяснить, возможно ли это в принципе!») В 1998 году правовед из Йельского университета Дж. М. Балкин опубликовал книгу «Культурное программное обеспечение: Теория идеологии» — увлекательный труд, в котором эти споры рассматриваются с точки зрения биологии. В частности, он пытается разрешить то, что называет парадоксом Мангейма: «Если всякий дискурс идеологичен, то как возможен какой-либо иной дискурс об идеологии, кроме идеологического?» (с. 125). Существует ли — и может ли вообще существовать — свободная от идеологии нейтральная точка зрения, с которой можно было бы оценивать эти вопросы объективно? Что же такое идеология? Это не просто любое ошибочное мышление, а мышление патологическое или в каком-то смысле вредное для нас. Рассмотрев множество показательных (и, разумеется, весьма идеологизированных!) определений идеологии, Балкин предлагает отождествлять идеологию со способами мышления, которые способствуют сохранению несправедливых общественных условий.

Чтобы понять, что является идеологическим, нам нужно представление не только о том, что истинно, но и о том, что справедливо. Ложные представления о других людях, какими бы ошибочными или нелестными они ни были, не становятся идеологическими до тех пор, пока мы не докажем, что они вызывают идеологические последствия в социальном мире. [с. 105]

Это обнаруживает существенное различие между целями и методами в социальных и точных науках: социальные науки касаются не просто людей (молекулярная биология ВИЧ и химия питания человека тоже касаются людей), но того, как люди должны жить. В самой постановке исследовательских задач в этих областях неявно присутствуют моральные суждения, и хотя они подобны ценностным суждениям, скрытым в таких вопросах, как «Как мы можем помешать репликации ВИЧ?» (зачем нам вообще это делать?) и «Как мы можем улучшить питание человека?» (какой стандарт мы используем для измерения хорошего питания?), ценностные суждения, заложенные в социальных науках, менее очевидны как нечто, с чем согласится любой здравомыслящий человек. Назвать чье-то мышление идеологизированным — значит осудить его с моральной точки зрения, которую сам критикуемый может не разделять. Большая часть споров, как отмечает Балкин, подогревается вполне оправданным страхом перед тем, что он называет империалистическим универсализмом:

…представление о том, что существуют универсальные конкретные стандарты справедливости и прав человека, применимые к любому обществу, будь то доиндустриальное или постиндустриальное, светское или религиозное, и что долг здравомыслящих людей — изменять позитивные нормы и институты всех обществ, чтобы привести их в соответствие с этими универсальными нормами справедливости и всеобщими правами человека. [с. 150]

Безусловно, многие люди в Соединенных Штатах беспечно уверены в истинности этого суждения и полагают, что наш долг — нести американский образ жизни всем народам мира. Они считают, что любая культура, которой наше послание претит, просто глубоко заблуждается относительно того, как устроены вещи и какими они должны быть. Единственная альтернатива этому, которую они видят, поистине ужасает: это моральный релятивизм, согласно которому все, что бы ни одобряла та или иная культура — полигамию, рабство, детоубийство, клиторэктомию, что угодно, — находится вне рамок рациональной критики. Поскольку такой релятивизм в их глазах невыносим, империалистический универсализм должен быть принят. Либо мы правы, а они ошибаются, либо понятия «правильно» и «неправильно» вообще лишены смысла!

Между тем многие мусульмане, к примеру, согласились бы, что моральный релятивизм достоин лишь презрения, но при этом настаивали бы, что именно они обладают единственно верным пониманием того, как следует поступать в этом мире. Многие индуисты, разумеется, думают так же. Чем больше узнаешь о различных страстных убеждениях людей по всему миру, тем сильнее искушение решить, что действительно не существует точки зрения, с которой можно было бы сформулировать и защитить истинно универсальные моральные суждения. Поэтому неудивительно, что культурные антропологи склонны принимать ту или иную разновидность морального релятивизма в качестве одного из своих рабочих допущений. Моральный релятивизм также процветает в других академических кущах, но далеко не во всех. Например, среди специалистов по этике и других философов это позиция явного меньшинства, и она отнюдь не является необходимым условием для научной непредвзятости.

Нам не нужно исходить из того, что моральных истин не существует, чтобы изучать другие культуры непредвзято и объективно; нам лишь нужно на время отложить убеждение, будто мы уже знаем, в чем они заключаются. Империалистический универсализм (любого толка) — плохой отправной пункт. Даже если «мы» правы, настаивать на этом с самого начала в конечном счете не является ни дипломатичным, ни научным. Наука не