Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

занимаемся наукой? Наш мозг определенно не эволюционировал для того, чтобы заниматься квантовой физикой или хотя бы делением в столбик. Стандартный ответ, за которым могут скрываться важные сложности, начинается с того, что мы можем назвать врожденным инстинктом любопытства (которое мы разделяем почти со всеми животными) и которое фокусирует наше внимание практически на всем новом или сложном, особенно если оно движется, и в той или иной мере заставляет нас исследовать его (с осторожностью). Свободно парящее обоснование этого очевидно: будучи способными к самостоятельному передвижению организмами, мы снижаем риски повреждения и увеличиваем шансы найти то, что нам нужно, глядя туда, куда направляемся. Если бы мы обнаружили, что деревья тоже любопытны, нам пришлось бы переосмыслить эту общепринятую мудрость, но знаменитый пример с асцидией показывает, что этот принцип незыблем. Личинка асцидии блуждает по океану в поисках подходящего места для закрепления. Чтобы ориентироваться в этой задаче, ей нужна рудиментарная нервная система. Когда она находит подходящий камень, к которому прикрепляется на всю оставшуюся жизнь (в качестве сидячего фильтратора), нервная система ей больше не нужна, и она ее демонтирует и усваивает — наглядный пример в пользу гипотезы о том, что любопытство обходится дорого, и когда оно больше не окупает себя, направляя движение, от него отказываются. Как гласит шутка, это похоже на получение профессором пожизненного контракта: как только ты его получаешь, можешь смело съесть собственный мозг!

Любопытство должно сдерживаться осторожностью и, как всегда, экономией, поэтому неудивительно, что животные склонны проявлять любопытство лишь к самым насущным экологическим вопросам. Травоядные исследуют растения поблизости, тогда как хищники по большей части их игнорируют. Всеядные — более деятельные исследователи, чем травоядные, хотя и те и другие следят за хищниками, и так далее. Наши ближайшие родственники, человекообразные обезьяны, проявляют более широкий интерес практически ко всему, но даже шимпанзе, рожденные в неволе, удивительно равнодушны к человеческой речи, которую они слышат вокруг себя с самого рождения, хотя в их эволюционно новых условиях она, безусловно, имеет для них экологическое значение. Присущий человеческому младенцу напряженный интерес к звукам речи может быть на самом деле одним из важнейших генетических различий между нами и шимпанзе. Никто не знает, насколько иначе развивался бы мозг детеныша шимпанзе, если бы у него просто была потребность обращать внимание на обрушивающийся на него поток устной речи, который его слуховая система воспринимает, но регулярно отбрасывает — подобно тому, как наша отбрасывает шелест листьев на ветру. Нам не известен ни один другой орган тела, который бы больше, чем мозг, почитал правило «Используй, или потеряешь», и вполне мыслимо, что крошечное генетическое изменение, фактически повышающее конкурентную громкость для категории звуков речи, могло бы вызвать цепную реакцию серьезных анатомических изменений в развивающемся мозге.

Крайне маловероятно, что столь незначительное генетическое изменение могло бы отвечать за все различия между мозгом шимпанзе и человека, но в любом случае у эволюции было время для целого ряда генетических корректировок, сделавших наш мозг более предрасположенным к языку, чем мозг шимпанзе. Каковы бы ни были эти различия, они знаменуют собой важнейшее нововведение в эволюционной истории, поскольку с появлением языка мы стали не просто любопытными, но любознательными: мы стали задавать вопросы вслух, на членораздельном языке. Вопросы превратились в вездесущие элементы нашего чувственного мира и вызывали реакцию, которая провоцировала новые вопросы, и так далее, лавинообразно накапливая свод знаний, который мог передаваться устно и со временем быть записан. По крайней мере в одном пункте дарвиновская и библейская версии того, как мы здесь оказались, сходятся: в начале было Слово.

Но прошло много времени, прежде чем это накопление знаний — как мудрости, так и суеверий, истории и мифов, практических фактов и застывшей лжи — стало хоть сколько-нибудь походить на науку. Оно не было ни систематическим, ни осознающим собственные методы. Оно еще не обращало особого внимания на себя. Этот рефлексивный шаг, давший нам науку о науке, историю истории, философию философии, логику логики и так далее, — один из величайших прорывов человеческой цивилизации, превращающий руду, добытую тысячелетиями стихийного любопытства, в чистый металл исследования. Можно ли «вытащить себя за волосы из болота»? Не нарушив закон тяготения — нельзя, но можно сделать кое-что почти столь же замечательное: использовать свои существующие, несовершенные, плохо изученные методы исследования для совершенствования этих самых методов, противопоставляя хорошие идеи лучшим и используя свое текущее представление о том, что считать хорошей идеей, в качестве временного, подлежащего пересмотру ориентира для улучшения. В этом отношении это похоже на стратегию при переезде в чужую страну: выбрать несколько информаторов и доверять им — пока не выяснится обратное. Если вам сильно не повезет с первоначальным выбором, вы можете оказаться практически беспомощным, введенным в заблуждение и обманутым. Если же ваши информаторы в какой-то мере надежны, то вскоре вы сможете обнаружить пределы их надежности и начать вносить точечные коррективы. Это не гарантировано логически, но ну и что? Это гораздо более вероятно сработает, чем подбрасывание монетки, и со временем шансы только растут.

Рассмотрим любопытную задачу проведения прямой линии. По-настоящему прямой линии. Как мы это делаем? Разумеется, с помощью линейки. И откуда она у нас взялась? На протяжении веков мы совершенствовали методы изготовления все более и более прямых так называемых линеек, сопоставляя их друг с другом в ходе контролируемых испытаний и взаимных корректировок, что позволяло неуклонно повышать предел точности. Сегодня в нашем распоряжении есть огромные станки с точностью до миллионной доли дюйма по всей длине, и нам не составляет труда со своей нынешней позиции оценить практически недостижимый, но легко представимый эталон по-настоящему ровного края. Эту норму — если угодно, вечную платоновскую Идею Прямого — мы открыли благодаря собственной творческой деятельности.2

Связываем ли мы зарождение науки с древнеегипетской геометрией (буквально — землемерием) или прослеживаем превращение религиозного преклонения перед «небесными телами» и календарными циклами в астрономию, наука начала приобретать свойственное ей самокритичное отношение к доказательствам и строгой аргументации лишь несколько тысяч лет назад. Религия, конечно, гораздо старше, хотя организованная религия — с вероучениями, церковной иерархией и кодифицированными системами запретов и предписаний — возникла примерно в то же время, что и организованная наука, а также письменность. Вряд ли это совпадение. Требуется вести множество записей, чтобы преодолеть ограничения памяти человеческого мозга — тема, которая более подробно рассматривается в главах 5 и 6.

Астрономы и математики на первых порах сотрудничали со жрецами, помогая друг другу отвечать на сложные вопросы: «Сколько дней осталось до ритуала зимнего солнцестояния?», «Когда звезды