Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

иного рода дарвиновского объяснения. Культура эволюционирует, но не в строгом смысле путём происхождения с модификацией. И хотя верно, что существуют немногие мемы, соответствующие спецификациям Докинза (например, «письма счастья»), такие истинные мемы играют относительно ничтожную роль в динамике культурной эволюции (Sperber, 2000, p. 163). Лучше сосредоточиться вместо этого на ограничениях и предвзятостях, обнаруживаемых в общих для людей психологических механизмах (Atran, 2002, pp. 237–38; Boyer, 2001, pp. 35–40).

Мой главный ответ на это возражение можно найти в приложении А «Новые репликаторы». Здесь я разверну этот ответ, сосредоточившись на выделенном выше курсивом слове «вместо этого». Я хочу оспорить убеждение сперберианцев в том, что им нужно отвернуться от мемов, чтобы изучать ограничения и предвзятости психологии. Атран, например, сетует на то, что меметический подход «слеп к разуму» (2002, pp. 241ff.), поскольку он игнорирует детальную роль конкретных психологических механизмов в формировании размножающихся элементов культуры. Это далеко не очевидная точка разногласий, поскольку Атран согласен с тем, что существует дифференциальное распространение элементов культуры. Возникает соблазн увидеть в этом споре следствие недопонимания, когда (некоторые) меметики обещают слишком много, а антимеметики ловят их на слове. Как я отмечаю в конце приложения А, меметика не заменяет и не делает излишней психологию в той же мере, в какой популяционная генетика не заменяет и не делает излишней экологию. (Является ли популяционная генетика слепой к окружающей среде? Да, в целом так и есть, и она ничуть от этого не страдает, поскольку её модели обычно не вдаются в подробности того, как и почему в окружающей среде возникает давление отбора; они просто показывают, как последствия действия этих селективных сил, каковы бы они ни были, будут проявляться в популяциях со временем, по мере того как миграции, рождения и смерти делают своё дело. Чтобы получить полное биологическое объяснение, вам всё равно нужна экология, а для полного культурного объяснения меметикам всё равно нужна психология — хотя в запале пристрастности они могут это отрицать.)

Буайе выражает возражение сперберианцев в сходных выражениях, но, несмотря на своё заявленное неприятие мемов, часто не может удержаться от того, чтобы не формулировать свои доводы в терминах дифференциальной репликации. Действительно, его теория была резюмирована одним сочувствующим комментатором как тезис о том, что «религию можно понимать прежде всего как систематическую эксплуатацию обыденных психологических систем особо вирулентными штаммами культурных концептов» (Bering, 2004, p. 126). «Вирулентный» — не совсем то слово, которое нужно Берингу, поскольку все его (словарные) коннотации негативны; «плодовитый» или «приспособленный» было бы более точным резюме тезиса Буайе, поскольку Буайе старается сохранять нейтралитет в вопросе о том, является ли религия хорошим или плохим спутником человеческой жизни; но, если оставить это в стороне, похоже, что Беринг причислил бы Буайе к меметикам, несмотря на все его заявления об обратном. Так почему бы нам просто не предложить Буайе, Атрану и Сперберу сосредоточиться на силах отбора, обеспечиваемых психологией, что у них так хорошо получается, предоставив (тривиальную?) объединительную работу меметикам из соседнего кабинета?

Но это ещё не всё. Мы хотим рассматривать культурную эволюцию в терминах мемов и психологических ограничений — и в терминах дальнейших ограничений, которые возникают из предшествующего взаимодействия мемов с этими самыми ограничениями! Представьте себе эксперимент, который мы могли бы провести, вдохновившись исследованием «городских легенд» Хита, Белла и Стернберга (2001). Слышали о коридорном, который попал на камеру наблюдения, засовывая зубные щетки постояльцев отеля себе в...? А как вам история о водителе, который услышал глухой удар, а когда остановил машину много миль спустя, обнаружил тело младенца, застрявшее в радиаторной решётке? Заметив, что многие из наиболее популярных городских легенд представляют собой шокирующе отвратительные истории, эти исследователи изучили роль отвращения в повышении вероятности передачи самых разных городских легенд. Они предложили конкурирующие «аллели» (альтернативные варианты пересказа) каждой истории и обнаружили, что — и в самом деле — более отвратительные версии расходились лучше. Увы, они измеряли не саму передачу, а лишь уверенность испытуемых в том, с какой вероятностью они перескажут эти истории. Исследования обходятся дорого. Но мысленные эксперименты дешевы, так что давайте представим эксперимент, который наглядно проиллюстрирует точку зрения сперберианцев — а также то, почему я не считаю её веским аргументом против меметического подхода.

Предположим, мы состряпаем тысячу разных городских легенд — совершенно новых, ещё не гуляющих по Всемирной паутине — и аккуратно внедрим их в умы десяти тысяч разных слушателей, по одной на человека, так что каждая история достанется десяти слушателям. Мы пытаемся снабдить этих кандидатов в мемы «радиоактивными метками», включив в каждую запущенную версию характерные детали вроде: «Слышали про бразильского таксиста, который...» И предположим, мы также тратим кучу денег на отслеживание этих траекторий, нанимая целые армии частных детективов для слежки за нашими первыми испытуемыми, прослушивая их телефоны и так далее (ещё одно достоинство мысленных экспериментов — их не нужно согласовывать с этическим комитетом вашего университета или полицией!), чтобы получить множество хороших данных о том, какие истории испаряются после первого же пересказа, а какие действительно передаются дальше и в каких именно выражениях. Идеальным для сперберианцев результатом было бы то, что в итоге мы получили бы... пшик! Почти все наши радиоактивные метки исчезли бы, и от тысячи разных историй осталось бы, скажем, всего семь, которые постоянно изобретались бы заново, раз за разом, поскольку только эти семь историй задевали бы все врожденные психологические ограничения. Взглянув на их родословные, мы бы увидели, что, допустим, сотня изначально совершенно разных историй в конце концов сошлась к одной-единственной байке — ближайшему «аттрактору» в пространстве городских легенд. Иногда история постепенно видоизменялась бы в направлении предпочтительного аттрактора, но если слушатель уже знал эту байку, новая история могла внезапно закончиться тупиком: «О, интересно. Это напоминает мне — слышал про парня, который...?»

Если бы результат был именно таким, мы бы увидели, что всё содержание выживших со временем городских легенд уже неявно присутствовало в психологии слушателей и рассказчиков, и практически ничего не копировалось в точности из первоначальных историй. Вот как выражает эту мысль Атран:

В генетической эволюции существует лишь «слабый отбор» в том смысле, что в ней нет сильных детерминант направленного изменения. В результате кумулятивный эффект мелких мутаций (порядка одной на миллион) может приводить к устойчивому направленному изменению. Напротив, в культурной эволюции происходит очень «сильный отбор» в том смысле, что модульные ожидания способны мощно загонять передаваемую информацию в определенные каналы, преграждая путь в другие. В результате, вопреки частым «ошибкам», «шуму» и «мутациям» в социально передаваемой