Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

займут нужное положение для наиболее эффективной и правильной церемонии жертвоприношения?» Таким образом, без постановки вопросов религией наука, возможно, никогда не нашла бы финансирования, необходимого для того, чтобы встать на ноги. В более позднее время, конечно, взгляды этих специалистов разошлись, превратившись в конкурирующие мировоззрения — этот развод стал публичным и бесповоротным на заре современной науки в семнадцатом веке. Эволюция военного дела также сыграла значительную роль в развитии науки, поскольку буквальные гонки вооружений оплачивали исследования и разработки нового оружия, транспортных средств, карт, навигационных приборов, систем человеческой организации и многого другого. Мечи прежде орала, без сомнения, и списки награбленного прежде списков птиц и классификаций цветов. Сельское хозяйство, производство и торговля — каждый проект человеческой цивилизации порождал вопросы, требовавшие ответов, и со временем методы систематического и надежного поиска ответов развивались путем культурной, а не генетической эволюции.

Так наука родилась из религии и других проектов цивилизации — совсем недавний культурный феномен, который, однако, преобразил планету так, как ничто другое за последние шестьдесят пять миллионов лет. Инженер-визионер Пол Маккриди представил поразительный расчет: десять тысяч лет назад на долю людей (вместе с их домашними животными) приходилось менее одной десятой процента (по весу) всей жизни позвоночных на суше и в воздухе. Тогда мы были всего лишь еще одним видом млекопитающих, причем не особо многочисленным (по его оценкам, восемьдесят миллионов человек по всему миру). Сегодня этот процент, включая домашний скот и питомцев, находится в районе 98! Как выразился Маккриди (MacCready, 2004):

За миллиарды лет на уникальной сфере случай нарисовал тонкий покров жизни — сложный, невероятный, чудесный и хрупкий. Внезапно мы, люди (недавно появившийся вид, больше не подчиняющийся сдержкам и противовесам, присущим природе), выросли численно, технологически и интеллектуально до положения ужасающей силы: теперь кисть держим мы.3

Таким образом, наука и порождаемые ею технологии оказались взрывно практичными, многократными усилителями человеческих возможностей почти во всех мыслимых измерениях. Они сделали нас сильнее, быстрее, способными видеть дальше как в пространстве, так и во времени, более здоровыми, защищенными, знающими практически обо всем, включая наше собственное происхождение — но это не значит, что наука способна ответить на все вопросы или удовлетворить все потребности.

Наука не обладает монополией на истину, и некоторые ее критики утверждают, что она даже не соответствует собственной рекламе в качестве надежного источника объективного знания. Я расправлюсь с этим причудливым заявлением быстро, по двум причинам: я и другие авторы уже подробно разбирали его в других работах (Dennett, 1997; Gross and Levitt, 1998; Weinberg, 2003), а кроме того, все и так прекрасно всё понимают — что бы люди ни говорили в пылу академических баталий. Они доказывают это снова и снова в своей повседневной жизни. Мне еще не доводилось встречать постмодернистского критика науки, который боялся бы летать на самолете, потому что не доверяет расчетам тысяч авиаконструкторов и физиков, продемонстрировавших и применивших на практике принципы полета, и я никогда не слышал о правоверном ваххабите, который предпочел бы проконсультироваться со своим любимым имамом по поводу разведанных запасов нефти в Саудовской Аравии, вместо того чтобы довериться расчетам геологов. Если вы покупаете и вставляете в свой мобильный телефон новый аккумулятор, вы ожидаете, что он будет работать, и будете чрезвычайно удивлены и рассержены, если этого не произойдет. Вы вполне готовы поставить на кон свою жизнь, полагаясь на необычайную надежность окружающей вас техники, и даже не задумываетесь об этом. Любая церковь доверяет арифметике точный учет сборов в кружке для пожертвований, и все мы спокойно принимаем лекарства от аспирина до зокора, будучи уверенными в наличии весомых научных доказательств в пользу гипотезы о том, что они безопасны и эффективны.

Но как быть со всеми спорами в науке? На одной неделе во всеуслышание объявляют о новых теориях, а на следующей их развенчивают. Когда лауреаты Нобелевской премии спорят о каком-то научном утверждении, как минимум один из них просто неправ, несмотря на то что является помазанным принцем или принцессой от церкви науки. А как быть с периодическими скандалами, связанными с фальсификацией данных и сокрытием результатов? Ученые не безгрешны и, как правило, не более добродетельны, чем обычные люди, но они подчиняются удивительной дисциплине, которая заставляет их оставаться честными вопреки им самим, налагая сложные системы самоограничения и рецензирования и в поразительной степени деперсонализируя их индивидуальный вклад. Таким образом, хотя и верно, что среди выдающихся ученых встречались расисты, сексисты, наркоманы или просто сумасшедшие, их вклад почти всегда оценивается независимо от этих личных недостатков благодаря фильтрам, проверкам и балансам, которые отсеивают ненадежную работу. (Время от времени отдельный ученый или целая научная школа впадают в немилость или политическую опалу, и поскольку серьезные ученые не хотят цитировать этих изгоев в своих работах, это блокирует вполне качественные исследования на поколение или более. В психологии, например, исследования эйдетических образов — «фотографической памяти» — надолго застопорились из-за того, что некоторые из ранних работ были выполнены нацистами.)

Под микроскопом лезвие прекрасно заточенного топора выглядит как Скалистые горы — все в зазубринах и неровностях, но именно массивная тяжесть стали за лезвием придает топору его силу. Подобным образом и передовой край науки при ближайшем рассмотрении кажется неровным и хаотичным — кучка раздутых эго, перекрикивающих друг друга, чьи суждения искажены завистью, амбициями и жадностью; но позади них, признаваемый всеми спорящими, высится массивный повседневный вес накопленных результатов — фактов, которые и придают науке ее силу. Неудивительно, что те, кто стремится подорвать репутацию науки и лишить ее огромного престижа и влияния, склонны игнорировать этот панорамный взгляд и концентрироваться на столкновениях различных школ и их не столь уж скрытых намерениях. Но, по иронии судьбы, когда они берутся за построение своего обвинения (используя все тонко отточенные инструменты логики и статистики), все их надежные доказательства недостатков и предвзятости науки исходят из собственных весьма активных усилий науки по самоконтролю и самокоррекции. У критиков нет выбора: не существует лучшего источника истины по любому вопросу, чем правильно проводимые научные исследования, и они это знают.

А как быть с различием между «точными» науками — физикой, химией, математикой, молекулярной биологией, геологией и их сородичами из числа Naturwissenschaften — и «мягкими» социальными науками (наряду с историей и другими гуманитарными дисциплинами), то есть Geisteswissenschaften? Широко распространено мнение, что социальные науки — это вообще не науки, а всего лишь приукрашенная политическая пропаганда того или иного толка. Или, в лучшем случае, это своего рода наука — герменевтическая или интерпретативная наука, — которая играет