Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

У юристов есть излюбленное латинское выражение cui bono? (кому выгодно?), означающее «Кто от этого выигрывает?», — вопрос, который в эволюционной биологии играет ещё более важную роль, чем в юриспруденции (Dennett, 1995b). Любое явление в живом мире, которое по-видимому выходит за рамки функционального, буквально требует объяснения. Всегда возникает подозрение, что мы чего-то не замечаем, ведь неоправданные траты, одним словом, неэкономны, а экономисты без конца напоминают нам, что бесплатных обедов не бывает. Мы не удивляемся, когда животное упорно роет носом землю, полагая, что оно ищет пищу; но если оно регулярно прерывает свои поиски кувырками, мы непременно захотим узнать почему. Поскольку случайности всё же происходят, всегда возможно, что какая-то черта живого существа, кажущаяся бессмысленным излишеством, действительно столь же бессмысленна, какой выглядит (а не представляет собой хитрый и загадочный ход в какой-то непонятной нам игре). Но эволюция на удивление эффективно сметает бессмысленные случайности со сцены, поэтому, обнаружив устойчивый паттерн дорогостоящего «снаряжения» или поведения, мы можем быть вполне уверены, что кто-то извлекает из этого пользу при единственном подведении итогов, которое признает эволюция, — дифференциальном воспроизводстве. Закидывать сети в поисках тех, кто получает выгоду, следует как можно шире, поскольку зачастую их не так-то просто обнаружить. Представьте, что вы обнаружили крыс, которые безрассудно рискуют жизнью в присутствии кошек, и задаётесь вопросом cui bono? (кому выгодно?). Какую пользу извлекают эти крысы из своего безрассудного поведения? Может быть, они красуются, чтобы произвести впечатление на потенциальных партнёров, или же их странное поведение как-то облегчает им доступ к хорошим источникам пищи? Вполне возможно, но, скорее всего, вы ищете получателя выгоды не там. Подобно ланцетовидному сосальщику, поселившемуся в неутомимом муравье, о котором я рассказывал в начале этой книги, существует паразит Toxoplasma gondii (токсоплазма), способный обитать во многих млекопитающих, но для размножения ему необходимо попасть в желудок кошки; когда же он заражает крыс, он обладает полезным свойством вмешиваться в работу их нервной системы, делая их гиперактивными и относительно бесстрашными, — а значит, повышая шансы того, что их съест любая оказавшаяся поблизости кошка! Cui bono? (кому выгодно?) Выгода здесь идет на пользу приспособленности — то есть репродуктивному успеху — паразита Toxoplasma gondii (токсоплазма), а не заражённых им крыс (Zimmer, 2000).

Каждая сделка в природе имеет своё обоснование — свободно парящее, если только речь не идёт о сделке, придуманной людьми, единственными существами на планете, способными эти обоснования представлять. Но любое обоснование может устареть. С изменением возможностей и угроз во внешней среде некогда выгодная сделка может утратить силу. Эволюции требуется время, чтобы «осознать» это. Хорошим примером служит наша любовь к сладкому. Как и койоты, наши предки — охотники и собиратели — жили в условиях жесточайшей экономии энергии и должны были использовать любую практическую возможность, чтобы запастись калориями на случай голода. Практически ненасытный аппетит к сладкому в те времена был вполне оправдан. Теперь же, когда мы научились производить сахар в избытке, эта ненасытность превратилась в серьезный конструктивный недостаток. Понимание эволюционного происхождения этого сбоя помогает нам сообразить, как с ним бороться. Наша тяга к сладкому — это не просто случайность или бессмысленный баг в остальном прекрасной системе; она была спроектирована именно для выполнения своей задачи, и если мы недооценим её изобретательность и устойчивость к внешним вмешательствам и подавлению, наши попытки справиться с ней, скорее всего, приведут к обратному результату. У нашей любви к сахару есть причина, и эта причина — по крайней мере, в прошлом — была весьма веской. Возможно, мы обнаружим и другие устаревшие пристрастия, требующие нашего внимания.

Я упоминал музыку в предыдущей главе, и со временем мы перейдем к более подробному рассмотрению ее возможных эволюционных истоков, но сначала мне хотелось бы провести разминку на вещах попроще из тех, что мы любим. Как насчет алкоголя? Как насчет денег? Как насчет секса? Секс ставит одни из самых интересных и сложных вопросов в эволюционной теории, поскольку, на первый взгляд, половое размножение — сделка действительно крайне невыгодная. Забудьте на время о человеческом сексе (сексе ради удовольствия) и рассмотрите самые базовые разновидности полового размножения в живом мире: половое размножение почти всех многоклеточных форм жизни — от насекомых и моллюсков до яблонь и даже многих одноклеточных организмов. Великий эволюционный биолог Франсуа Жакоб однажды остроумно заметил, что мечта каждой клетки — стать двумя клетками. Каждый раз, когда происходит это деление, полная копия генома клетки переносится в потомство. Иными словами, родитель клонирует себя; получившийся организм наследует 100 процентов его генов. Если вы можете создавать идеальные генетические копии самих себя, зачем нести расходы на половое размножение, которое связано не только с поиском партнера, но и — что гораздо важнее — с передачей потомству лишь половины ваших генов?4 Это 50-процентное сокращение (с точки зрения гена) известно как цена мейоза (типа деления, происходящего в половых клетках, в отличие от клонирующего деления при митозе). Что-то должно окупать эти расходы, причем окупать по факту, здесь и сейчас, а не когда-то в будущем, поскольку эволюция лишена дара предвидения и не может одобрять сделки на основе спекулятивных ожиданий выгоды в отдаленной перспективе.

Таким образом, половое размножение — это дорогостоящая инвестиция, которая должна окупаться в краткосрочной перспективе. Теоретические и экспериментальные подробности на эту тему чрезвычайно увлекательны (см., например: Maynard Smith, 1978; Ridley, 1993), но для наших целей наиболее поучительны ключевые моменты лидирующей на данный момент теории: секс (по крайней мере, у позвоночных вроде нас) окупает себя тем, что делает наше потомство относительно «непостижимым» для паразитов, которыми мы наделяем его с рождения. Паразиты имеют короткую продолжительность жизни по сравнению со своими хозяевами и обычно размножаются множество раз за время жизни хозяина. Млекопитающие, к примеру, служат хозяевами для триллионов паразитов. (Да-да, прямо сейчас, какими бы здоровыми и чистыми вы ни были, триллионы паразитов тысяч различных видов населяют ваш кишечник, кровь, кожу, волосы, рот и любые другие части тела. С самого дня вашего рождения они стремительно эволюционируют, чтобы выживать под натиском ваших защитных систем.) Прежде чем самка достигнет репродуктивного возраста, обитающие в ней паразиты эволюционируют так, что приспосабливаются к ней лучше, чем самая облегающая перчатка. (Тем временем её иммунная система эволюционирует для борьбы с ними, что — если она здорова — ведет к относительному паритету в этой непрекращающейся гонке